"Фантастика 2025-123". Компиляция. Книги 1-32 - Александр Сергеевич Конторович

У Рэндалла Баккара хватило ума форсировать Кройн значительно выше по течению, задолго до подходов к Констанце, чтобы не делать это под вражескими стрелами, и теперь река уже не отделяла его от столицы. Вниз, буквально от самых копыт авангарда уходил пологий спуск, задававший на этом месте наивыгоднейшую позицию и позволявший им без труда глядеть через стены города, прикрытые от их взоров лишь расстоянием да легкой утренней дымкой. Левый их фланг естественным образом защищала река. Чтобы ударить сюда и вообще с этой стороны в обход, Брогау пришлось бы переходить реку, а подобный маневр едва ли остался бы незамеченным, когда бы он не выполнил его как минимум в дневном переходе от столицы. Вряд ли, однако, он пошел бы на это:

дневной переход туда и такой же обратно — о какой оперативности могла в этом случае идти речь? Пока бы он только разворачивал свои боевые порядки, Рэндалл смял бы его прямым лобовым ударом. Не говоря уж о том, что, наблюдаемый с этой точки, он никак не смог бы незамеченным открыть ворота.

Вопрос теперь состоял лишь в том, собирается ли Брогау ожидать штурма в крепостных стенах, сделав своим заложником население Констанцы, или же у него достанет совести вывести армию в поле. Рэндалл надеялся, что у его противника сохранилась хоть капля рыцарства, способная подвигнуть того на второй вариант. Он, пожалуй, лучше прочих знал, что сотворит с городом героическое решение оборонять его до последнего и любой ценой. Это все ж таки была его столица, и он не хотел получить ее обращенной в руины. Он, как никто, знал оборонный потенциал и города, и замка, до основания излазанного в детские годы. Штурмовать его он мог неделями и месяцами, завоевав в итоге только выжженную землю, которую нельзя обложить налогом.

Однако покамест ни под стенами Констанцы, ни в полях вокруг нее, ни в самом городе не намечалось никакой сверхактивности. Рэндалл вполне оценил по-детски жадные взгляды, бросаемые его людьми на укромные прохладные заводи и полумесяцы горячего песка. Они так долго дышали раскаленной пылью на белых дорогах. Он решил дать Брогау время на размышления о рыцарстве и объявил дневку. Если тот не выстроит своих солдат перед крепостью, ничего не поделаешь, придется штурмовать. Не привыкать. Рэндаллу, однако, казалось, что не для того Брогау оттягивал войска, может быть намеренно ослабляя пограничные и крепостные гарнизоны и отдавая города, чтобы потом, когда придет время, воспользоваться прежним заигранным сценарием и запереть свои заведомо превосходящие силы в стенах, где их численность станет скорее проблемой, чем преимуществом, поскольку емкость периметра стен ограниченна.

Короче говоря, Рэндалл искренне надеялся, что Брогау вылезет из своей норы, чем бы самому ему это ни грозило. Ему никогда не представилось бы лучшего места, чтобы воспользоваться своей конной силой, обрушившись на врага сверху вниз, лавиной, под прикрытием стрел. А пока вечер на то, чтобы разбить лагерь и обнести его частоколом, устроить по склону схороны для лучников, день на отдых и развлечения, вечер — на последний Совет, и на рассвете одно из двух — штурм или атака, в зависимости от действий противника.

Вечер был уже близко. Народ, получивший команду «вольно», поспешно сбрасывал с себя последние пропыленные ремешки и кидался в воду с разбега. Присутствие немногих женщин давно уже никого не смущало: предполагалось, что ежели какая-то из них дошла с армией до самого сюда, то едва ли она еще чего-то не видала и вряд ли ее можно чем-то смутить. Весь этот сумасшедший дом обрушился в воду, сливая воедино человеческое и лошадиное ржание, и Кройн разом помутнел. Впрочем, этого Рэндалл уже не видел.

Сопровождаемый привычной какофонией наспех возводимого лагеря, он удалился в свою палатку, плеснул в кружку воды, отхлебнул" поставил на стол не глядя, скинул сапоги и растянулся на походной кровати, в точности такой, какими оборудовали лазарет. Доносившиеся из-за полотняной стенки звуки говорили его восприятию больше, чем сказали бы глаза кому-то менее опытному. Он слышал, как разбивали палатки, сооружали коновязь, набивали частокол, рыли под ним в послушной песчаной почве неглубокий, чисто символический ров: они не собирались обороняться. Слышал, как мачете вгрызаются в прибрежный тростник и камыш, во-первых, необходимые для того, чтобы покрыть травой вынесенные вперед схороны для лучников, а во-вторых, попросту вырубая на сто ярдов во все стороны любые заросли во избежание приближения к лагерю тайного десанта противника. Поодаль от начальственных палаток располагался лазарет, просторный и величественно пустой: в нем сшивались лишь несколько легкораненых, ожидавших перевязки и разминавших конечности в предвкушении не-сегодня-завтрашнего боя. Всех сколько-нибудь тяжелых пристроили по дороге. Сейчас лазарет выглядел даже большим, но, как и Грасе, Рэндалл знал, насколько это впечатление обманчиво, насколько он покажется нищенским, неуютным и тесным, когда раненых поволокут сюда десятками и сотнями, сколько их умрет еще на земле, осыпая врачей проклятиями и таки не дождавшись операционного стола и даже прикосновения руки хирурга. Грасе готовился к большому авралу, сбивая с ног весь свой гарем, в том числе и Аранту. Военврач знал дело, за которое отвечал, и если кто и умрет, то не по расторопности его персонала, который и рад бы иметь три пары рук.

В целом получалось, что он мог позволить себе отдохнуть. Усилием воли Рэндалл мог держать себя на ногах долгое время, более долгое даже, как говорили, чем это доступно человеку, но подобное сосредоточение достигалось отсутствием мысли о возможности позволить себе расслабиться. Сейчас все, что здесь предстояло, он с легкой душой мог передоверить своему Децибеллу, который, какого бы ни был о нем Рэндалл высокого мнения, так-таки сержантом и остался, и со спокойной совестью превратиться в кисель. Рэндалл придерживался мысли, что каждый сам знает, как ему лучше собрать силы перед боем. Если кому-то для этого требовалось с ржанием обрушиться в быструю ледяную воду, причем в как можно более многочисленной компании — ради бога. Он предпочитал просто поспать в тенечке. Преимущественно — один.

Ночь была безлюдной и тихой и словно вычерненной нарочно для того, кто вздумал бы нынче любоваться звездами — бриллиантовыми булавками в камзоле Небесного Короля. Она была спокойная-спокойная, словно в мире еще не придумали войн. Но для крохотной, резной, словно шкатулка, кареты, запряженной четвериком и несшейся по узкой лесной дороге, почти тропе, в скудном свете жестяного фонаря, закрепленного на козлах, это была ночь из разряда тех, когда невидимое лесное