Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

1960

Deep End. Первая публикация в журнале New Worlds, май 1961.

Перевод Г. Шокина

Перегруженный человек

Чайник Фолкнера потихоньку выкипал.

Покончив с завтраком, он стал терпеливо выжидать, когда же кухонная суета Джулии утихнет. На все про все ей обычно хватало минуты три – потом она уходила; но даже столь короткий срок каждый раз было трудно высидеть, почти невыносимо. Невольно вслушиваясь в звуки ее возни, он попытался отвлечься, подняв жалюзи и установив в хорошем местечке на веранде топчан. Неколебимый порядок: сначала посуду в мойку, потом мясо в духовку, таймер до щелчка, потом кондиционер, бидоны для молочника – на порог, ну и, под конец, подъем гаражной двери – своей половины, разумеется. Симфония «щелк» и «дзынь», по каждому звуку можно угадать, какой именно этап в данный момент; звуки неприятные, назойливые, вводящие в легкую одурь.

«Послать бы тебя на автоматизированную атомную станцию, там и крутись», – подумал Фолкнер лениво. Впрочем, Джулия работала в регистратуре клиники – уж там-то было где крутиться. Наверняка со всем она справлялась так же – щелк, дзынь, вашу справку, мистер Смит, будьте здоровы, мистер Браун, язвенники налево, трезвенники прямо по коридору.

Джулия тем временем явилась на глаза – вся из себя стандартно-деловая: наряд строгий, белая блузка, черный галстучек, черная юбка-карандаш, черные колготки.

– Тебе разве сегодня не надо на занятия? – сощурилась она.

Фолкнер, мотнув головой, сделал вид, что перекладывает бумаги на столе.

– Я взял творческий отгул до конца этой недели. Профессор Гармон одобрил. Я и так вкалываю сверхурочно – пора бы и деятельность сменить, а то серые клеточки перегреются.

Она кивнула, но сомневающийся прищур никуда не делся. Ну еще бы – он же три недели подряд только и делал, что сидел перед телевизором, дремал на веранде или качался в гамаке. Фолкнер осознавал, что правда рано или поздно выплывет наружу. Вот уже два месяца прошло с тех пор, как он ушел с поста преподавателя в Школе экономики – ушел насовсем, без притязаний на возвращение. Да, нехилый ее ждет сюрприз, когда обнаружится, что они почти спустили его последнюю зарплату; скоро придется урезать расходы на бензин для второй машины. «Ничего, – подумалось Фолкнеру, – пусть повкалывает. В ее чертовой клинике зарплата больше, чем у меня».

Сделав над собой недюжинное усилие, он расплылся в улыбке.

Сгинь с глаз долой, Джулия! – колотилось в голове.

Но она, похоже, никуда не торопилась.

– Чем же тебе обедать? В холодильнике уже мышь повесилась.

– За меня не волнуйся, – отмахнулся Фолкнер, тоскливо разглядывая часы. – Я на диете сижу уже шестой месяц. А ты в клинике пообедай.

Даже рядовая болтовня с этой женщиной превращалась в непосильную задачу. Ему страсть как хотелось перейти на общение записками – для этой цели он даже заготовил два толстых блокнота на пружине, – но он так и не решился навязать Джулии такой способ взаимодействия, хоть сам и пользовался им постоянно под предлогом того, что мозг, занятый сложной работой, лучше не отвлекать на управление речевым аппаратом.

Странно, но о разводе он никогда не помышлял. Разбежаться с женой, конечно, можно было, но что это кому из них даст? Да и потом, у него на свой счет имелись несколько иные соображения.

– Последний раз спрашиваю, тебе ничего не надо?

– Ничегошеньки, – заверил жену Фолкнер, все так же улыбаясь во весь рот. Боже праведный, знал бы хоть кто-нибудь, каких сил ему стоила эта улыбка!

Мимолетный стерильный поцелуй Джулии до ужаса напоминал тот клюющий рывок, которым закупорочный агрегат надевает на бутылку с пивом стальную крышку. Не снимая с лица улыбку, Фолкнер дождался, когда хлопнет входная дверь, затем с наслаждением дал лицевым мышцам команду расслабиться. Напряжение волнами сходило со всего тела, стекало с кончиков пальцев на руках и ногах. Фолкнер позволил себе немного побродить по опустевшему дому, потом вернулся в гостиную и приступил к делу.

Распорядок практически всегда оставался неизменным. Сначала он доставал из ящика письменного стола устройство, сделанное из маленького будильника, батарейки и ремешка с электродами, потом выходил на веранду, затянув ремешок на запястье, заводил будильник, ставил его на стол рядом с собой и, наконец, привязывал свою руку к ручке кресла, дабы случайно не сбросить будильник. Завершив приготовления, он ложился на топчан и созерцал с веранды окрестный пейзаж.

Меннингер-Виллидж, или «Мусорка», как прозвали район местные, был возведен десять лет назад специально для проживания дипломированных сотрудников клиники и членов их семей. Всего «Мусорка» насчитывала порядка шестидесяти домов в разработке. Каждый отвечал определенным архитектурным требованиям, с одной стороны сохраняя условный градус непохожести и с другой – органично вписываясь в общий план. Задачей архитекторов, столкнувшихся с необходимостью втиснуть прорву небольших домов в четырехакровый участок, было избежать «сарайной» застройки и придать обиталищу эскулапов относительно рекламный, респектабельно-презентационный вид.

Увы, вскоре от всеобщих радужных иллюзий не осталось камня на камне – жизнь в «Мусорке» являла собой ад на земле. Применив так называемый психомодулярный подход, согласно которому одному богу известно, почему все дома строились по Г-образному дизайну, архитекторы получили в итоге нечто в высшей степени неудобоваримое. Дома попросту наползали друг на друга, и лишь весьма недалекому наблюдателю – или заядлому читателю журнала «Лайф», падкому на броский глянец фотографий и словосочетания вроде «новые стандарты жизни», – здешние хитросплетения матовых стекол, белого пластика и сглаженных углов могли показаться изысканными и оправданными. Внутреннее устройство домов утомляло глаз показушной неправильностью. Управленцы из клиники, быстро поняв что к чему, отказались от такого счастья, и в итоге «Мусорка» стала доступна любому желающему – в основном, надо полагать, всяким сумасбродам.

Из мешанины белых геометрических форм Фолкнер выделил восемь домов. На них можно было смотреть, не поворачивая головы. Слева, практически вплотную к нему, жили Пенцилы, а справа – МакФирсоны. Остальные шесть построек находились прямо впереди, на дальней стороне беспутной коалиции садовых зон – своего рода абстрактные лабиринты для лабораторных мышей, разделенные белыми панелями в половину человеческого роста, стеклом и щербатым пластиком.

В саду у Пенцилов валялись трехфутовые кубы с буквами – на потеху двум детишкам; те с завидной регулярностью составляли из них некие обращения к окружающему миру, порой неприличные, порой – странные и непонятные. Сегодняшнее подпадало под вторую категорию: «СТОЙ И ИДИ». Подумав немного над тем, какого черта это все значит, Фолкнер отпустил все мысли: его взор, обращенный вдаль, помертвел, и очертания строений перед ним начали терять четкость и сливаться с длинными