Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

Его разум был свободен от всех тревог. Когда будильник разбудил его в 11:00, он почувствовал себя отдохнувшим и расслабленным. В течение нескольких минут Фолкнер был в состоянии глядеть на близлежащие дома как на некое подобие порождений искусства – то есть претворять мечту их архитекторов в жизнь. Постепенно, однако, все снова начало выделять свой яд, укутываясь в саваны постылых ассоциаций.

Когда в проезде появилась машина Луизы Пенцил, он отложил будильник и выскочил в сад, низко пригнув голову и стараясь не задерживать взгляд на домах. Он возился с беседкой, заменяя отвалившиеся планки, пока из-за забора не вылупился Гарви МакФирсон.

– Гарви, – устало протянул Фолкнер. – Какого черта? Ты вообще в школе бываешь?

– Понимаете, сейчас я должен быть на курсах по релаксации. Меня мама записала. Это все, мол, из-за того, что я воспринимаю соревновательный аспект школьной жизни как своего рода ущемление…

– У меня тут тоже своего рода курс релаксации. И твое нахождение здесь и сейчас меня своего рода ущемляет. Поболтай с кем-нибудь еще, будь добр.

Но Гарви оказался упрямым малым:

– Мистер Фолкнер, у меня тут типа метафизическая проблема назрела, она меня беспокоит. Может, вы сможете помочь. Единственной абсолютной величиной в связке пространства-времени должна быть скорость света. Но на самом деле любая оценка скорости света предполагает составляющую времени, субъективно переменную – так что же, блин, остается?

– Девчонки, – бросил Фолкнер, глядя на Гарви с неприкрытой враждебностью.

– Эм, в смысле?

– Девчонки, Гарви! Слабый пол. Нежные создания! Вот о чем тебе лучше думать, а не о какой-то там, мать ее, метафизической проблеме.

– Ой, вот только вы не начинайте. – Голова Гарви возмущенно покачалась из стороны в сторону и пропала за забором.

«Ну что, сосунок, решилась проблемка?» – язвительно подумал Фолкнер. Пользуясь беседкой как укрытием, он начал рассматривать сквозь щели в досках дом соседей – и вдруг глаза в глаза столкнулся с Гарри Пенцилом, вставшим у самого окна веранды и хмурящим брови. Поспешно отвернувшись, Фолкнер сделал вид, что подрезает розы.

Вернувшись к себе, он осознал, что рубашка на нем насквозь пропиталась потом. М-да, едва не попался. Гарри Пенцил был опасным типом – с таким лучше не связываться, с такого вполне станется ломиться через забор ради выяснения отношений.

Пройдя на кухню, Фолкнер смешал себе коктейль, вернулся с ним на веранду и сел, ожидая, когда все уляжется и можно будет вернуться к экспериментам с будильником. Тут он снова услышал знакомый «треньк» – в этот раз где-то справа.

Фолкнер подался вперед, упершись взглядом в стену веранды. Стена являла собой плиту из тяжелого матового стекла, полностью непрозрачную, несущую белые брусья крыши, на которых покоились панели из гофрированной полиэтиленовой пленки. Сразу за верандой, экранируя близлежащие части соседних садов, протянулась где-то на двадцать футов высокая металлическая решетка, увитая побегами камелии.

Внимательно осматривая решетку, Фолкнер вдруг заметил очертания квадратного черного предмета на стройном штативе, притаившегося за первой вертикальной опорой всего в трех футах от открытого окна веранды. Линза маленьким любопытным глазком смотрела на Фолкнера сквозь одну из горизонтальных прорезей.

Камера! Фолкнер вздрогнул и привстал с топчана, недоверчиво уставившись на линзу в ответ. И давно эта штука здесь? Одному богу известно, сколько всего из его личной жизни Гарви записал собственной забавы ради!

Закипев от гнева, Фолкнер пробрался к решетке, вытащил один металлический прут из опорной лунки и схватил камеру. Когда он рванул ее на себя, по ту сторону ограды с лязгом обвалился штатив. Через секунду где-то на веранде МакФирсонов громко опрокинулся стул.

Фолкнер оборвал леску, привязанную к спуску камеры. Сковырнув заднюю крышку, он вытащил изнутри пленку, бросил на землю и повозил по ней подошвой. Саму же камеру он зашвырнул через забор в соседский сад.

Когда он вернулся, чтобы прикончить наконец коктейль, в доме зазвонил телефон.

– Слушаю! – прорычал он в трубку.

– Гарри? Это я, Джулия.

– Кто-кто? – переспросил Фолкнер бездумно. – А, да. Ну, как дела?

Не слишком хорошо, судя по звуку. Голос его жены стал сильнее.

– Я только что поговорила с профессором Гармоном. Он сказал мне, что ты ушел из Школы два месяца назад. Гарри, это что еще за игры? Мне даже не верится!

– Сам не могу поверить! – воскликнул Фолкнер. – Ведь это лучшая новость за все последние годы. Спасибо за подтверждение!

– Гарри! – голос Джулии сорвался на крик. – Возьми себя в руки! Если ты думаешь, что я поддержу тебя, ты сильно ошибаешься. Профессор Гармон сказал…

– Гармон – тупой индюк! – Фолкнер прервался. – Ты не понимаешь, что он пытался мне шарики за ролики задвинуть?

Когда голос его жены поднялся до истерических нот, Фолкнер отвел трубку от уха, а затем опустил ее на рычаг аппарата. Немного подумав, он и вовсе снял ее и положил на стопку рекламных каталогов.

…На Меннингер-Виллидж будто опустился занавес. Теплый весенний ветер украдкой раскачивал молодое деревце, порой открывалось чье-нибудь окно, ловя солнечные блики, но и только – в остальном ни тишина, ни безмятежность не нарушались.

Фолкнер лежал на топчане, под которым валялся ненужный теперь будильник, все глубже уходя в свой личный мир простейших форм и цветов, обступивших его со всех сторон. Дома напротив исчезли, их места заняли длинные белые прямоугольные полосы. Сад представлял собой зеленый пандус, уткнувшийся в серебристый эллипс пруда. Веранда была прозрачным кубом, в гранях которого он чувствовал себя подвешенным – как изображение, плывущее по воображаемому экрану. Он уничтожил не только окружающий его мир, но и собственное тело. Конечности и туловище казались Фолкнеру придатками чистого разума, бесплотными формами. Физические размеры давили – примерно так же, как давит на спящего человека осознание собственной личности.

Несколько часов спустя в уютный мирок супрематистских образов вторглось нечто чужеродное. Сфокусировав взгляд, Фолкнер с удивлением узрел женщину в черном. Джулия стояла прямо перед ним, яростно крича и размахивая сумочкой. Несколько минут Фолкнер исследовал эту дискретную сущность – пропорции ее ног и рук, плоскости ее лица. Затем, не шелохнувшись даже, он начал ее психически разбирать, стирая буквально фрагмент за фрагментом. Сначала он забыл ее кисти, вечно беспокойные, как сбрендившие птицы, потом ее руки и плечи, стерев все свои воспоминания об их энергии и движениях. Последним аккордом он забыл нависшее над ним лицо жены, превратив его в треугольник губчатого теста, деформированный разнообразными гребнями и выемками, разделенный отверстиями, то открывавшимися, то закрывавшимися, как клапаны странных мехов.

Возвращаясь к безмолвному сказочному пейзажу, Фолкнер осознавал, что она все еще здесь. Ее присутствие казалось уродливым и бесформенным, исполненным навязчивых углов. Тогда-то