Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

Больше говорить с Гарви – да и видеть его, честно говоря, – не хотелось. К моменту, как Луиза закончила принимать душ, Фолкнер односложно попрощался с парнем, вернулся на веранду, устроился на топчане и снова затянул на запястье ремешок.

Неуклонно, предмет за объектом, он начал выключать окружающий мир. Дома напротив пали первыми. Белые балконы и крыши упростились до двумерных квадратов, та же участь постигла и все окна. Небо стало простым синим «мертвым экраном», по которому полз еле заметный курсор – самолет. Устранив все смыслы, скрытые за образом крылатой машины, Фолкнер с любопытством воззрился на эту изящную серебристую стрелку, то и дело теряющуюся в необъятной лазури.

Выжидая, когда гул двигателей удалится, он снова уловил странное отрывистое «треньк» – то же, что и раньше. Совсем близко… слева, от окна. Но вставать и проверять ему не хотелось. Слишком глубок был омут, в котором Фолкнер сейчас пребывал.

Самолета не стало – и он сосредоточился на саде, уничтожив белый забор, беседку, водяной эллипс декоративного пруда. В обход пруда вилась тропка, и когда Фолкнер стер все воспоминания о прогулках по ней, она вознеслась в небо землистого цвета рукой, подносящей огромную серебряную тарелку.

Безгранично довольный тем, что отделался от сада и от Меннингер-Виллидж, Фолкнер стал обессмысливать собственный дом. Тут ему противостояли предметы куда более родные и близкие, полные личных ассоциаций. Он начал с мебели на веранде – превратил трубчатые стулья и стеклянный столик в комки зеленых червей. Потом, повернувшись вправо, ударил по телевизору, стоящему в гостиной неподалеку от двери на веранду. Раскрашенная под дерево пластмассовая коробка почти не сопротивлялась, не стала настаивать на своей значимости – и Фолкнер без труда оборвал все ассоциативные ниточки. Телевизор стал простым пятном без формы и смысла. Последовательно отключив от связей книжные полки, письменный стол, напольные лампы, фотографии и картины в рамках, Фолкнер столкнулся с миром пустых очертаний, неприкаянно повисших в воздухе – клубы дыма, оставшиеся от угасшего пламени его рассудка. А чуть более крупные кресла и кушетка белого цвета стали похожими на облака. Обрученный с реальностью посредством ремешка на запястье, Фолкнер вертел головой по сторонам, методично лишая ее последнего смысла, сводя все кругом к бесплотному визуалу… и потихоньку сами формы утративших привязку объектов перестали что-либо означать. Абстрактные конгломераты линий и цвета распадались, низвергая Фолкнера в мир чистых психических ощущений, в коем представления застыли незримыми столпами – как решетки магнитных полей в камере Вильсона…

…И мир этот вдруг был взорван – грохотом будильника, разрядом тока от электродов на запястье.

Чувствуя, как встают дыбом волосы на затылке, Фолкнер вернулся в реальность, разомкнул ремешок, потер саднящую после разряда руку, заткнул надрывающийся звонок. Познавая все окружающее заново, он остро чувствовал преграду – подобие стеклянной стены, прозрачной, но непреодолимой, – которая вставала между его сознанием и истинной сутью вещей. Концентрация не помогала убрать ее, делая все еще хуже. Преграда была не одна – блоки стояли на всех каналах восприятия.

Джулия пришла с работы ровно в шесть, уставшая и злая. Грязные стаканы, брошенные мужем на веранде, сразу же послужили поводом для всплеска гнева:

– А ну немедленно убрал за собой! Нельзя вот так вот все бросать. Что это с тобой такое в последнее время? Включись уже!

Фолкнер, не успевший ретироваться в спальню, угрюмо хмыкнул в ответ, но стаканы таки собрал и отнес на кухню. Кажется, избавиться от нее в этот вечер у него не выйдет – намертво встав между ним и кухонной дверью и через раз прикладываясь к горлышку бутылки с мартини, она стала живейшим образом интересоваться, как дела в Школе. «Ну вот, – подумал он с тоской, – пронюхала. Наверняка позвонила туда. И там ей меня сдали».

– Ноль внимания к кадрам, – пожаловался он. – Не ходишь туда жалких два дня – и все сразу забывают, что ты у них работаешь.

Бдительность и концентрация спасали Фолкнера – он ни разу за все это время не взглянул Джулии в глаза. Такая ситуация держалась уже неделю. Может статься, и дольше. Фолкнер тешился надеждой, что так действует жене на нервы.

Ужин обернулся настоящей затяжной пыткой. Дом насквозь пропах жарящимся мясом из духовки. Кусок не лез Фолкнеру в горло, да и сосредоточить внимание было не на чем. К счастью, Джулия ела с аппетитом – можно было сверлить взглядом ее макушку. В те редкие моменты, когда она отрывала глаза от тарелки, он с невинным видом переключался на что-нибудь другое в комнате.

После ужина – снова к счастью! – был телевизор. Сумерки поглотили очертания остальных домов в Меннингер-Виллидж, и они уселись в темноте перед экраном. Джулия сразу начала ворчать на телепередачи.

– Почему мы это смотрим каждый вечер? – спросила она. – Пустая трата времени.

– Но ведь это еще и интересный симптом эпохи! – вяло воспротивился Фолкнер. Откинувшись на высокую спинку кресла, он сложил руки за головой – так, чтобы можно было в любой момент сунуть пальцы в уши и заткнуть все звуки. – Не обращай внимания на то, что они говорят. Так даже смысла больше.

Он стал смотреть, как экранные герои мечутся туда-сюда – немые чокнутые рыбины. Крупные планы в мелодрамах были особенно веселыми – чем острее ситуация, тем выше градус фарса.

Что-то резко пнуло его в колено. Он склонил голову набок – жена нависла над ним, хмуря брови и что-то яростно выговаривая. Зажав пальцами уши, Фолкнер исследовал ее лицо с отрешенностью и на мгновение задумался: а не следует ли ему дойти до точки и выключить ее точно так же, как он выключил реальность чуть ранее? Тут бы и будильник не понадобился.

– Гарри! – рявкнула Джулия.

– В чем дело? Я задремал.

– Ворон ловил, хочешь сказать? Бога ради, отвечай, когда я с тобой разговариваю. Я говорила, что видела Харриет Тизард сегодня днем.

Фолкнер застонал.

– Да, я знаю, Тизардов ты на дух не выносишь, но я решила, что мы должны с ними чаще видеться, и…

Фолкнер перестал слушать и откинулся на спинку. Когда Джулия вернулась в свое кресло, он снова закинул руки за голову, пару раз неопределенно хмыкнул, изображая участие в разговоре, а затем заткнул уши, начисто заглушив ее голос и погрузившись в созерцание немого экрана.

* * *

В десять утра следующего дня Фолкнер снова вышел на веранду с будильником на запястье. Весь следующий час он блаженствовал на спине, наслаждаясь парящими вокруг бесплотными формами.