Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

А ведь всего два месяца назад он весил больше одиннадцати стоунов. Семь фунтов за день! Да при таком темпе…

От подобного умозаключения у него в голове помутилось. Пытаясь устоять на коленях, он потянулся за журналом и вслепую перелистал страницы.

«А малыш там в это время растет».

Впервые Фримен осознал в себе изменения шестью неделями ранее, почти сразу после подтверждения беременности Элизабет.

Бреясь на следующее утро в ванной перед тем, как отправиться в офис, он обнаружил, что усы поредели. Обычно жесткая черная щетина стала вдруг мягкой и гибкой, приобретя прежнюю рыжевато-коричневую окраску.

И борода тоже стала светлее. Обычно темная и густая, уже через несколько часов она поддалась после первых же взмахов бритвы, сделав лицо розовым и мягким.

Фримен приписал свое явное омоложение ожиданию ребенка. Ему было сорок, когда он женился на Элизабет, он был на два-три года младше ее и подсознательно предполагал, что слишком стар, чтобы стать отцом, – в том числе потому, что намеренно выбрал Элизабет в качестве идеальной замены матери и видел себя ее ребенком, а не партнером. Однако теперь, когда ребенок действительно появился внутри Элизабет, Фримен не испытывал к нему неприязни. Похвалив себя, он решил, что вступил в новую фазу зрелости и может от всего сердца вживаться в роль молодого отца.

Отсюда исчезающие усы, редеющая бородка и юношеская походка вприпрыжку. Он напевал себе под нос:

Сейчас мы с Лиззи вдвоем,

А с малышом нас станет трое…

Позади в зеркале он видел все еще спящую Элизабет. Ее широкие бедра лежали на кровати. Фримен с радостью смотрел, как она спит. Вопреки тому, что ожидалось, жена заботилась о нем даже больше, чем о ребенке, не позволяя ему самому приготовить себе хотя бы завтрак. Расчесывая густые светлые волосы, убирая их назад со лба, чтобы прикрыть лысину, Фримен иронично размышлял о проверенных временем заметках в справочниках по беременности и родам насчет сверхчувствительности будущих отцов… Очевидно, Элизабет отнеслась к этим советам серьезно.

Фримен на цыпочках вернулся в спальню и встал у открытого окна, наслаждаясь свежим утренним воздухом. Внизу, в ожидании завтрака, он достал из шкафа в прихожей старую теннисную ракетку и, наконец, разбудил Элизабет, когда от очередного его тренировочного удара треснуло стекло барометра.

Поначалу Фримен наслаждался вновь обретенной энергией. Он брал Элизабет с собой в лодку и энергично катал ее вверх-вниз по реке, заново открывая для себя все физические удовольствия, для которых был слишком занят в свои двадцать с небольшим лет. Он ходил с Элизабет по магазинам, плавно ведя ее по тротуару, неся все покупки для ребенка, расправив плечи и чувствуя себя ростом в целых десять футов.

Однако именно тогда у него появилась первая интуитивная догадка о том, что происходит на самом деле.

Элизабет была крупной, по-своему привлекательной женщиной с широкими плечами и сильными бедрами, привыкшей носить туфли на высоких каблуках. Фримен, коренастый, среднего роста, всегда был немного ниже ее, но это никогда его не беспокоило.

Когда же Фримен обнаружил, что едва достает жене до плеча, то начал более внимательно присматриваться к себе.

Во время одного из таких походов по магазинам – Элизабет всегда брала Фримена с собой, бескорыстно спрашивала, что он предпочитает, почти так, как если бы это он носил крошечные дневные курточки и штанишки на лямках, – продавщица невольно назвала Элизабет его «матерью». Потрясенный, Фримен осознал очевидную разницу между ними – беременность сделала лицо Элизабет одутловатым, вытянув шею и плечи, в то время как его собственное лицо стало гладким, без единой морщинки.

Когда они вернулись домой, Фримен бродил по гостиной и столовой, пока не понял, что мебель и книжные полки кажутся выше и более громоздкими. Наверху, в ванной, он впервые встал на весы и обнаружил, что похудел на стоун и шесть фунтов.

Раздеваясь в ту ночь, он сделал еще одно странное открытие.

Элизабет рассматривала швы на его куртках и брюках. Она ничего не сказала ему, и когда Фримен увидел, как она шьет у своей корзинки для иголок, то предположил, что она что-то готовит для ребенка.

В течение последующих дней первый прилив весенней энергии Фримена угас. В его теле происходили странные изменения – кожа и волосы, а также вся мускулатура, казалось, преобразились. Лицо изменилось, челюсть стала более выдающейся, нос – менее, а щеки гладкими и без изъянов.

Осмотрев в зеркале полость рта, Фримен обнаружил, что большая часть старых металлических пломб исчезла, а их место заняла твердая, белая, живая эмаль.

Фримен продолжал ходить на работу, чувствуя на себе пристальные взгляды коллег. На следующий день после того, как он обнаружил, что больше не может дотянуться до справочников на полке за своим столом, он остался дома, симулируя приступ гриппа.

Элизабет, казалось, все поняла. Фримен ничего не сказал ей, опасаясь, что она может испугаться вплоть до выкидыша, если узнает правду. Закутавшись в старый халат, с шерстяным шарфом на шее и груди, чтобы ставшая стройной фигура казалась более громоздкой, он сидел на диване в гостиной, набросив на себя одеяла, а твердая подушка приподнимала его повыше над сиденьем.

Он старательно избегал вставать всякий раз, когда Элизабет находилась в комнате, а при крайней необходимости обходил мебель, вставая на цыпочки.

Однако, неделю спустя, когда его ноги больше не касались пола под обеденным столом, Фримен решил остаться в своей постели наверху.

Элизабет с готовностью согласилась на это. Все время она наблюдала за мужем мягкими бесстрастными глазами, спокойно готовясь к появлению ребенка.

«Черт бы побрал Хэнсона», – подумал Фримен, когда тот в одиннадцать сорок пять все еще не появился. Он пролистал журнал, не читая, а раздраженно поглядывая каждые несколько секунд на часы, ремешок которых стал теперь слишком велик для запястья, и дважды ему приходилось проделывать на нем дополнительные дырочки.

Фримен еще не решил, как описать Хэнсону свою метаморфозу, поскольку его терзали странные сомнения. Он даже не был уверен, что все происходит на самом деле. Конечно, он стремительно худел – на восьмь-девять фунтов ежедневно – и почти на фут убавил в росте, но без какого-либо сопутствующего ущерба для здоровья. Фактически он вернулся к возрасту и телосложению четырнадцатилетнего школьника.

Но каково же тогда реальное объяснение? Является ли омоложение каким-то психосоматическим эксцессом? Хотя он не испытывал сознательной враждебности по отношению к ожидаемому ребенку, уж не охвачен ли он безумной попыткой отомстить ему?

Именно это возможное объяснение –