Путь Скорпиона - Павел Владимирович Волчик

Во рту у Гаспара пересохло, язык будто распух. Он обернулся и увидел вдалеке смертельно бледное лицо Рузиль.

«Рузиль боится, – успел подумать он. – Рузиль, которую ничто не может испугать».

Рядом с ней стояла Иви с выпученными глазами, сзади горели огнём розовые цветы.

Таким он и запомнил этот миг, прежде чем закричал:

– Прячьтесь! Все в укрытие!

Первая же вспышка, родившаяся от небесного луча, ослепила Чемпиона, несмотря на то что он зажмурился и закрылся рукой. Вторая беспощадно сбила с ног, а третья – пронзила плоть миллионом тонких иголок.

Гаспар кричал, а вместе с ним кричали ещё тысячи глоток. В них смешались крики всех жителей Исполины, крики зверей и птиц в саду, стрекот насекомых. Даже растения, казалось, издавали не то скрип, не то стон. Но страшнее всего было то, что в этом общем гомоне Гаспар различал голос Иви и Ру-Ру. И ничего не мог сделать.

Когда свет ещё нестерпимо жёг веки, он ощутил чудовищную боль в левой половине тела. Его кожа пузырилась и отвердевала, суставы выкручивало, а кости трещали. Что-то жуткое происходило с его рукой: пальцы распухали и будто бы срастались в тяжёлую культю.

Он махнул изувеченной рукой и задел опрокинутый чан. Где-то на песке так же, как и он, корчились крохотные создания – скорпионы.

Они постукивали клешнями и издавали едва слышный скрежет, который проникал всё глубже и глубже в его мозг. Кажется, он даже понимал, о чём они говорят.

Великая боль. После неё может прийти только смерть.

Но смерть не пришла к Гаспару Таурусскому:

его разум померк во тьме, а сознание отключилось.

19

Когда Гаспар пришёл в себя, дикая боль в руке тут же вернулась. Свет был ещё так ярок, что предметы вокруг сплошь окрасились белым, будто их покрывал слой пепла или снега.

Луч, бивший в небо, издавал громкий треск и жужжание, от которых закладывало уши.

Гаспар встал на четвереньки, хотел схватиться за гудящую голову, но стукнул себя по лбу чем-то твёрдым. Боль в правой половине тела сменилась жутким зудом. Гаспар стиснул зубы, поднялся, приоткрыл глаза.

Зелёные сады дворца Ванха невозможно было узнать: горячий сухой ветер, дувший со стороны луча, сорвал с кустов и деревьев листву, сломал ветки, искорёжил или опрокинул клетки, в которых сидели животные, повалил шатёр для гостей.

Но физический урон не самое страшное, что случилось. Гаспар с ужасом смотрел на то, что творилось с растениями: из земли наружу ползли уродливые корни, они на глазах росли и покрывались чёрными бубонами. Некоторые отростки лопались, истекая соком, и тут же погибали. Другие продолжали взрыхлять землю и расползаться по саду.

Что-то белое и лоснящееся шевельнулось в иссохших кустах и прыгнуло на Гаспара. Он рефлекторно прикрылся рукой – нет, не рукой, а тем, во что она превратилась, – неуклюжими тяжёлыми клещами.

Существо отскочило, показав сегментированное брюшко и членистые лапки, и призывно пискнуло.

Из кустов высыпали похожие твари, заскрежетали жвалами, защёлкали клешнями, угрожающе подняли хвосты с острыми жалами и, не дав опомниться, кинулись на Гаспара. Сбили его с ног. Он почувствовал, как в отвердевший бок с лязгом стукнули сразу несколько ядовитых копий, но то ли его кожа онемела, то ли жала отупели, – он не ощутил боли.

Зато клешни белых скорпионов, каждый из которых был размером с собаку, изранили его лицо, чуть не лишив глаза, уха и пальцев.

Он вскочил, стряхивая с себя пищащих тварей, и ударил наотмашь. Левая рука, тяжёлая, как булава, откинула в кусты двух скорпионов, третьему клешня размозжила голову.

Гаспар не ожидал такой силы, он с удивлением уставился на свою обезображенную руку. Оставшиеся твари воспользовались паузой и снова повалили его на землю, беспощадно впиваясь в икры и щиколотки, как будто он был всего лишь ходячим куском мяса.

Чемпион заорал от боли. Один из скорпионов ловко прыгнул к нему на грудь, и Гаспар вблизи увидел жадные хлопающие хелицеры[7]. Но не это испугало его – с покрытой панцирем головогруди на него таращились два тесно расположенных глаза: один – жёлтый, как у насекомых; другой – человеческий. И в нём – безумная ненависть.

В голове Гаспара что-то щёлкнуло. Кровь прилила к лицу, зрачки сузились, и тело зажило своей жизнью. Захрустели пробитые панцири, запищали в страхе жадные глотки. Длинная кавалерийская коса на голове Гаспара налилась силой и, будто став третьей рукой, сплетённой из жёстких волокон, принялась колоть и стегать визжащих тварей…

Когда жалкие остатки стаи разбежались по углам, он поднялся, оглушённый, опустошённый, истерзанный.

Сделал несколько пьяных шагов и огляделся.

Песчаную дорожку усыпали отрубленные ножки и выбеленные куски панциря в пятнах голубоватой крови. У опрокинутого чана что-то белело.

Гаспар медленно приблизился. Сердце его налилось свинцом и сорвалось куда-то вниз. Он вздрогнул.

На земле лежало тело убитого им чудовища. Голова расплющена, две белые клешни безжизненно раскинуты в стороны. На задних конечностях едва проглядывали детские ступни: одна – в порванной сандалии, другая – голая.

Долго стоял Гаспар, забыв и о гудящем луче, и об исковерканном саде, видя перед глазами лишь удивлённое лицо мальчика, глядящего на небо.

Затем его собственное лицо покрыли морщины, в глазах разгорелась ярость, и он уставился на залитую белым светом башню дворца Ванха, на искрящийся луч, бьющий из-под земли.

Он смотрел, пока из глаз не полились слёзы, то ли от яркого света, то ли от нахлынувшего отчаяния и бессилия.

– Гаспар! – чей-то слабый голос позвал его из глубины сада.

– Ру-Ру!

Он кинулся к аллее, которую некогда покрывала тень. А теперь даже сюда сквозь тесное переплетение веток пробивался слепящий свет.

Рузиль пыталась подняться, опершись руками на столб, увитый высохшим плющом. Её кожа как будто стала темнее. Он схватил её за предплечье, помогая подняться, и больно уколол пальцы. Раскрыл ладонь – увидел выступившую кровь.

– Всё тело зудит, – простонала она. – Эти шипы лезут из моей кожи.

Он поддержал её. Ру-Ру с ужасом уставилась на его левую руку.

Ему захотелось спрятать клешню, будто нарочно прикреплённую к его телу каким-то насмешником-мастером.

– Что с нами? – глухо спросил он.

Она подтянулась и припала губами к самому его уху, потому что небесный луч продолжал громко трещать и жужжать.

– Мероншох высвободил силу, таившуюся в колодце. Самое страшное случилось. Ориоль говорил мне…