Блич: Целитель - Xiaochun Bai

— Ты говоришь это, потому что боишься потерять людей, — сказал он ровно. — Но если отложить расследование на завтра, то завтра мы можем не найти и следов. Я иду лично.

В отряде повисла пауза, которая была ощутима как вес. Парни обменивались взглядами — быстрые блики: кто-то кивал, кто-то морщил лоб. Один из офицеров, низкий и коренастый, почёсал затылок и облокотился на стол. Его грубый голос, привычный и чуть хриплый, разрезал молчание:

— Ладно, капитан, если вы говорите — мы идём. Только скажите, кого берём.

— Полный боевой комплект, — ответил Кенсей, — и двое знающих местность: Ран и Хэда.

Ран, высокий, с длинной косой, кивнул, не произнося лишних слов. Хэда поправил заплатку на щеке и проверил клинок, как будто именно сейчас его острота имела значение самого большого порядка. Маширо постукивала пальцами по эфесу, считая в уме, кого из младших оставить в штабе.

Сбор занял время — слишком много и одновременно достаточно. Каждый боец провёл ритуал проверки: подтянул ремень, поправил шнурки на сандалиях. Всё это выглядело обыденно, но в этих обыденных движениях было какое-то прощальное тщеславие: последний раз завязать, последний раз проверить, последний вдох перед уходом в неизвестность. Один из ребят стянул с плеча сумку и начал укладывать внутрь сухари, которых, казалось, наготовили накануне. Хруст плотной корки, запах теста — такой обычный запах побеждал тревогу на секунду, но она возвращалась, как дождь, который не хочет прекращаться.

Маширо подошла к Кенсею вплотную, их тени пересеклись. Её рука — тёплая, с грубыми ладонями — сжала его запястье на долю секунды.

— Если что, — её голос стал неожиданно мягким, — не теряй меня из виду.

Он ответил тем же — коротким кивком. Это было похоже на сделку: не слова, просто обещание.

Ворота Готей были открыты. Дерево столбов пахло солнцем и смолой. За ними широкая улица, которая обычно казалась просто дорогой для шагов и событий, сейчас выглядела как граница — последняя видимая линия спокойствия. Свет падал ровно, и в дальних арках мелькали тени торговцев, уже распахивающих лавки.

Последний момент тишины растянулся, как натянутая струна. Солдаты сделали шаг вперёд, и этот шаг был одновременно лёгким и тяжким. Кенсей прошёл первым, и его шаги оставляли на камне не глубокие следы, но достаточно, чтобы кто-то, возможно, мог по ним пройти потом и узнать, что здесь когда-то прошёл человек. Маширо смотрела вслед ещё секунд пять, потом повернулась и, как всегда, слишком громко засмеялась, чтобы скрыть то, что внутри — нервный, маленький трепет. Ее смех звучал ярче, чем обычно, как будто хотела выжечь страх огнём. За воротами, где дорога заворачивала в сторону северных окраин, воздух был чуть холоднее. И всё же, в этот последний светлый миг перед походом, мир держал обычную форму: люди, шум лавок, запах хлеба и мокрого камня.

Дорога вела на север, туда, где Руконгай терял очертания. Чем дальше от Сейрейтей, тем плотнее становился воздух — будто само пространство сжималось, не желая пропускать посторонних. Дома, стоявшие вдоль пути, были похожи на скорлупу: стены целы, но внутри — пусто. В некоторых окнах качались ставни, издавая сухой, деревянный стон при каждом порыве ветра, в других — стекло было выбито, и сквозь дыры тянуло холодом. На пыльных подоконниках виднелись отпечатки рук, старые, вдавленные в слой пыли, как тени тех, кто когда-то жил здесь.

Шаги звучали глухо. Пыль под ногами не поднималась, даже когда кто-то наступал на сухие ветки. Она будто не желала двигаться, осела намертво, смешавшись с серым песком. Улица шла прямо, потом сворачивала, и за каждым поворотом всё становилось тише. Даже ветер, который тянулся с востока, здесь будто вяз в воздухе и глох, не имея сил колыхнуть обрывки ткани на старых вывесках. В одной из дверей висела табличка, покрытая плесенью; на ней ещё можно было разобрать два символа — “чай” и “дом”. Маширо провела пальцем по ним, оставив чистую полосу.

— Слишком тихо, — сказала она, оборачиваясь. — Такое чувство, будто нас здесь уже кто-то похоронил.

Хэда, идущий следом, нервно усмехнулся:

— Может, мы просто привыкли к шуму Готей. Здесь и в лучшие времена не было весело.

— Нет, — ответила она, медленно глядя по сторонам, — это другая тишина. Не та, когда всё спокойно. Та, когда что-то слушает.

Кенсей шёл впереди, взгляд прямой, руки за спиной. Его шаги были чёткие, почти ритмичные — единственный постоянный звук в этой мёртвой улице. Иногда он останавливался, вдыхал воздух, словно пытался почувствовать, что именно не так. Реяцу вокруг не чувствовалось — пусто. Только где-то глубоко под этим слоем безмолвия, внизу, теплилось что-то тонкое, будто чья-то память. Он не сказал ничего, лишь чуть сильнее сжал рукоять меча.

Дома становились ниже, улицы — уже. Мостовая сменилась грязной дорогой, по которой давно никто не проходил. На обочине стояла тележка без колеса; рядом валялся обломанный меч, ржавый, с отломанным кончиком. Над ним летал одинокий мотылёк — белый, как соль, — и то, что он тут вообще был, выглядело неправильно. Он кружил над клинком, потом сел на острие и замер.

Ран остановился, склонился, провёл рукой по воздуху.

— Чувствуете? — тихо сказал он. — Тут есть след. Слабый, будто выжатый. Реяцу, но не чистое. Смешано с чем-то…

Он не договорил. Кенсей подошёл ближе, почувствовал то же: неровный след, похожий на дыхание, которое кто-то пытался спрятать. Ни холод, ни тепло — просто присутствие, скользкое и без формы.

Маширо наклонилась, рассматривая землю. Под ногами темнело пятно — не совсем тень, но и не грязь. Словно кто-то стоял здесь долго, пока земля не пропиталась чем-то невидимым. Она тронула пальцем край, потом отдёрнула руку: кожа покрылась мурашками, будто её обожгло холодом.

— Это не нормально, — пробормотала она, — даже воздух на вкус как старый металл.

Дальше — поворот, за которым дорога резко обрывалась в низину. Оттуда тянуло сыростью и пеплом. На самом спуске, прямо у края, лежала чья-то форма. Тёмная, местами выцветшая, но ещё пахнущая дымом и потом. На ней не было крови. Не было и тела. Ткань аккуратно сложена, как будто человек просто… исчез, оставив одежду в порядке. Возле воротника формы лежала повязка с гербом — символ 3-го отряда. Маширо присела, подняла её. Материя была сухой, но тяжёлой, словно напиталась чем-то невидимым.

Никто не говорил. Даже Ран, обычно не молчавший и секунды, просто стоял с опущенным взглядом. Ветер с долины дышал прерывисто, будто сам задыхался.