Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Внезапно он почувствовал знакомое присутствие. Маширо где-то сбоку, за дымом. Её реяцу колышется неравномерно — резкие всплески, потом провалы.

— Кенсей! — её голос рвётся из темноты, хриплый, надломленный.

Он разворачивается на звук — только успевает увидеть белое пятно..

— Маширо!

Она кричит снова, но звук мгновенно обрывается, будто кто-то выключил его.

Тьма надвигается. Не из-за света — он всё ещё где-то есть, но его не видно. Всё вокруг становится вязким, как жидкость. Меч Кенсея гудит, воздух режет уши. Он чувствует — рядом движение, дыхание, почти касание плеча. Замах — и пустота. Удар — и ничего.

Пыль оседает. Мир замирает.

Где-то в глубине слышится одинокий удар — глухой, равномерный, как сердце под землёй. Потом второй. Третий.

И всё стихает.

Рассвет пришёл тихо, без цвета. Солнце не поднималось, а словно проступало сквозь слой серого воздуха, как пятно под кожей. Свет не грел. Он лишь медленно выталкивал из тьмы очертания — куски стен, изломанные балки, перекошенные столбы, чёрные следы на земле. Долина лежала мёртво. Никаких криков, никаких движений — только редкие хлопки пепла, падающего на камень.

Ветер шёл снизу, из провала, где ночью было слышно шорохи. Теперь там было пусто. Воздух пах гарью и железом, а под ногами шуршал слой серой пыли — мягкий, как мука. Если провести пальцем, под ним открывалась обожжённая земля. Местами виднелись отпечатки подошв — неясные, едва заметные, словно их не давили, а выжигали изнутри.

Первым, что можно было заметить, были мечи. Они лежали беспорядочно, но не хаотично — будто кто-то разложил их в круг и потом ушёл. Рукояти покрыты пеплом, клинки матовые, потускневшие. На одном из них висел кусок ткани — остаток перевязи, выцветший до белого. Рядом валялся обломок нагрудной пластины, расплавленный по краям, с вдавленным отпечатком ладони. Металл был ещё тёплым.

В траве, которой почти не осталось, застряли обрывки формы — полосы белой материи, местами чернеющие от копоти. Один кусок висел на обломанном заборе, и ветер медленно водил им туда-сюда, будто флагом, который уже никому не принадлежит. Каждый порыв поднимал облачко пепла, и оно летело вдоль улицы, оседая на пустые стены.

Выше, на склоне, где ещё недавно стоял отряд, земля почернела кольцом. Не просто след от огня — будто слой почвы выжгли изнутри. Круг был ровный, правильный, и издали мог напоминать след от чего-то огромного, прошедшего через долину и исчезнувшего. Внутри этого круга ничего не росло: ни травы, ни сорняков, ни даже мха. Только тонкий слой чёрной пыли, которая при малейшем движении воздуха взлетала, закручиваясь в спирали и тут же распадаясь.

Над всем этим стояла тишина. Та, что не ждёт продолжения. Птиц не было. Даже насекомые не летали. Лишь лёгкий, протяжный свист ветра, проходящий между остатками домов, звучал как дыхание огромного, но уже мёртвого существа.

Когда солнце поднялось чуть выше, свет ударил прямо в центр выжженного круга. Пепел на мгновение блеснул, будто ответил, и снова потускнел.

С высоты долина выглядела как шрам. Ровный, аккуратный, врезанный в землю. Никаких тел, никаких следов борьбы — только обугленные точки, где когда-то стояли живые. Ветер медленно разглаживал их, стирая всё, что ещё напоминало о ночи.

В тот день Сейрейтей потерял шестнадцать голосов.

А воздух впервые запах смертью.

Глава 34. То, что называется "Пустофикация". Часть 1

Рассвет поднимался над Сейрейтей медленно, будто сам город не хотел просыпаться.

Свет ещё не успел прогреться — он был холодным, тусклым, как вода, налитая в серебряную чашу. Крыши отрядных зданий поблёскивали инеем. По каменным дорогам, между рядами белых стен, стелился лёгкий туман — остаток ночного холода. Воздух был неподвижен, и в этой неподвижности чувствовалась тревога, которую не объяснить словами.

Сейрейтей в такие часы всегда дышал ровно: дежурные сменяли друг друга, редкие шаги патрулей звучали глухо, как отбивка барабана вдалеке. Но сегодня — ни звука. Даже воробьи, обычно гомонящие у садов четвёртого отряда, молчали.

Даже ветер не шевелил флаги. Всё выглядело правильно, и именно это пугало.

В штабе Первого отряда было темно, хотя сквозь оконные решётки уже пробивался рассвет.

Внутри пахло старым деревом и благовониями, которые давно выгорели. В центре помещения, перед тяжёлыми воротами, стоял командующий Ямамото — неподвижно, как статуя, с опущенным взглядом.

Пламя в жаровне потрескивало, отражаясь в металлических ободах его посоха.

Сквозь раздвижные двери тихо вошёл младший офицер. Его шаги звучали едва слышно, но в тишине зала казались громче ударов сердца. Он остановился на коленях, поклонился, и только тогда заговорил:

— Доклад из северного сектора, командующий. Связь с патрулём… прервалась. Уже три часа нет сигнала.

Ямамото не поднял глаз. Сначала — лишь вдох.

Тяжёлый, длинный. В этот звук будто вошёл весь вес прожитых веков.

Он медленно разжал пальцы, опершись на посох, и тихо произнёс:

— Кто возглавлял дозор?

— Капитан 9 отряда, Кенсей Мугурума, — ответ последовал мгновенно. — В составе шестнадцать шинигами, включая лейтенанта 9-го отряда.

Командующий всё так же молчал. Только угол его бровей дрогнул.

Пламя в жаровне качнулось — будто само почуяло неладное.

Ямамото наконец открыл глаза. Его зрачки, тускло-карие, но глубокие, как растрескавшаяся бронза, застыли в одной точке.

— Северный сектор… — повторил он медленно, так, будто пробовал вкус этих слов. — Три часа — слишком долго.

Он повернул голову к стоящему справа офицеру связи.

— Соберите группу дозора. Хирако, Лав, Роуз, Лиза и Хачи. Немедленно.

Слова не прозвучали громко, но в комнате будто упало что-то тяжёлое.

Молодой офицер поклонился ещё ниже и почти бегом покинул зал.

Двери за ним закрылись, и снова наступила тишина.

Ямамото остался один. Несколько мгновений он стоял неподвижно, вслушиваясь в дыхание ветра за стенами. Потом медленно ударил посохом о пол.

Глухой, короткий звук прокатился по залу, отразился в каменных плитах, вышел наружу — будто приказ, который услышал весь Сейрейтей.

Снаружи, на улицах, первые лучи солнца коснулись стен.

Туман начал рассеиваться. Но вместе с ним будто растворялось и ощущение покоя, уступая место чему-то другому — тихому, вязкому беспокойству, от которого не спасали ни стены, ни ритуалы, ни вековая дисциплина.

Над Сейрейтей вставал новый день.

И никто ещё не знал, что этот день станет началом конца.

Штаб Готей 13 утопал в утреннем мареве. Белые стены, отполированные до блеска, едва различались в густом свете рассвета. Казалось,