Луна в тумане - Генри Лайон Олди

Лес смыкался вокруг нас клеткой, откуда, вероятно, выйдут не все.

— Летопись семьи Симадзу. Кабанья охота. Владение плетями, обязательное для самураев Чистой Земли, — я вбивал слово за словом, как дятел всаживал клюв в кору дерева. — Наш язык. Личные обстоятельства господина Мунэнобу. Подробности его жизни на Кюсю. Подробности жизни на Окинаве. Ваши дети учили всё это. Они очень старались, правда?

Блеск во взгляде старшего сына. Блеск во взгляде младшего.

Что это было?

Гордость? Удовольствие от похвалы?

— Правила стихосложения. Кстати, это им удалось в особенности. Оба с презрением отнеслись к хайку, которое я прочитал у вас во дворе. И правильно сделали — сенсей Ясухиро, услышав мой стих шесть лет назад, прилюдно назвал меня бездарем. Там сплошные ошибки в ритме, да и с остальным беда. Ваши сыновья… Не будучи знаком с примерами их творчества, я заранее признаю за ними первенство в поэзии.

Я улыбнулся:

— В каждом из ваших детей, как в беременной женщине, день за днём рос маленький Симадзу Мунэнобу, сын князя Сацума. Дети готовились стать княжичем, но Тира преуспела больше всех. Выбор пал на неё. Это был ваш выбор? Или вам приказали те, кто готовил заговор?

Я видел картину ночного убийства, как если бы она разворачивалась здесь, в лесу, прямо передо мной. Думаю, Нагусику тоже всё это видел. Да что там! — он это видел долгими ночами, мучаясь бессонницей, весь проклятый год, выделенный ему на подготовку. Нам обоим не довелось увидеть случай небывалого фуккацу своими глазами, но воображения с лихвой хватило у двоих.

4

Охота на кабанчика

…вот Тира прокрадывается в спальню княжича; нет, не прокрадывается, ей незачем красться в одиночку, рискуя провалом великого замысла, девушку проводят тайком, её сопровождают доверенные люди, мимо стражи, так, чтобы не заметили, — это если стража не участвует в заговоре, а если да, то караульные просто отвернутся, зевая, когда мимо шмыгнёт смутная тень! — в полной тишине, когда обитатели усадьбы крепко спят; призраки движутся в ночи, не издав ни звука, чтобы случайные уши не уловили их присутствия, чтобы любопытные глаза случайно не открылись, пробудившись, не приметили появления девушки ни в загородном ведомстве, ни в покоях Мунэнобу.

…вот Тира остаётся в спальне наедине с храпящим во сне сыном князя Сацума. Стараясь не шуметь, дабы ничем не нарушить сон молодого человека, она надевает кабанью маску, сделанную специально для женщины, с отверстием, куда не очень-то пролезает голова взрослого мужчины. Маска ждёт Тиру в спальне, маску принесли заранее, как только княжич заснул, принесли и положили возле стены в углу комнаты.

…вот нож, с которым княжич ходил на кабана, один из его двух охотничьих клинков. Нож тоже лежит в спальне, нож доставили сюда вместе с кабаньей маской — и бросили рядом с Мунэнобу, нет, думаю, нож сразу вложили спящему в правую руку для пущей надёжности.

Я бы вложил, клянусь.

И вот Тира, предварительно встав на колени перед тюфяком, всем весом наваливается на Мунэнобу. Она хрюкает, давит, топчет грудь княжича руками, нет, кулаками, будто передними копытами — сейчас, сейчас зверь убьёт растяпу-охотника! Её нападение вырывает Мунэнобу из мира грёз. Спросонья княжич не различает, где правда, где обман, где спальня, а где охота, кто здесь девушка в маске, а кто — дикий кабан, и тело Мунэнобу делает то, что делало множество раз — хватает за руку или ногу, рывком переворачивает, бьёт ножом, и ещё раз, и снова; он режет, сечёт, несёт смерть — и фуккацу, идущее след в след за смертью фуккацу, потому что уроженец Чистой Земли не может никого убить безнаказанно, даже уроженку острова Утина.

…вот утром Мунэнобу выходит из спальни. В комнате прибрано, никаких следов схватки не осталось. Кровь отмыта с пола, тюфяк заменили на новый; если одежда была испачкана, так одежду тоже заменили на чистую, а тело девушки, завёрнутое в покрывало, вынесли те же доверенные люди, которые провели Тиру в усадьбу, и тела никто никогда не найдёт, хоть перерой весь остров сверху донизу. Мунэнобу выходит, и Тира, поселившаяся в теле княжича, достаточно подготовлена, чтобы и слуги, и служащие ведомства не заметили подмены.

…вот Симадзу Мунэнобу живёт дальше, как ни в чём не бывало, готовый в любой момент исполнить приказы своего отца — только отец этот, заметим, не князь Сацума, а Нагусику Тинэн, личный телохранитель короля Рюкю! — и того чиновника дзайбан-бугё, кто был вдохновителем заговора. Если Мунэнобу действительно станет следующим дзайбаном, можно гарантировать, что в тайных договорённостях ничего не изменится, и торговля будет вестись прежними извилистыми путями, и тихие ручейки незаконных прибылей, текущие в карманы заговорщиков мимо официальных доходов, не пересохнут в ближайшие годы.

Ручейки прибылей на Окинаве могут соперничать с полноводными реками на Кюсю или Хонсю. Рюсэн из Кунинды поведал Широно не только про серебряные шпильки с позолотой по краю. Он ещё сказал, что богатства князя Сацума, владеющего Окинавой, превышают богатства правительства Чистой Земли и великого сёгуна, вместе взятые.

Годовой доход в семьсот семьдесят тысяч коку риса — это так, сущие пустяки в сравнении с тем, что приносит здешняя морская торговля.

Не хочется даже думать о том, кто поддерживал заговор в королевском замке Сюри. Разумеется, местная власть в доле, но едва начинаешь вместо власти вообще представлять конкретных людей — взгляд карабкается выше, ещё выше, память напоминает про королевского телохранителя, притворившегося торговцем лекарствами, про его детей, на которых возлагалась страшная ответственность, и лучше отступить назад, прекратить смотреть вверх, чтобы случайно не увидеть такое, от чего твоя жизнь может превратиться в ад.

Тира в теле младшего сына князя, будущего дзайбана на Окинаве. Тира в теле младшего сына князя, если Мунэнобу вернётся домой, на Кюсю, и останется при дворе отца, сохранив и упрочив своё влияние. Уверен, заговорщики называли свой замысел «Охотой на кабанчика».

Всё случилось бы именно так, если бы не досадная оплошность.

Глава седьмая

Подпись и печать

1

«Я всё понял!»

— Ваш замысел вполне мог провалиться даже в случае успеха, — сказал я.

Дыхание моё сбилось, словно я заканчивал длинный монолог.

— Однажды в подобной ситуации мой слуга Мигеру стал безликим, презренным каонай. Будда Амида презирает корыстные фуккацу. Вы об