С любовью. Стая - Сергей Анатольевич Кусков

не волновало — у неё горе, не до того сейчас. Возможно, позже осознает, когда поздно станет. В смысле, воспользоваться моментом и что-то попросить — поезд уедет. Впрочем, я бы ей и так ничего не дал, ИМХО считаю, что да, спасти дитё не можешь, но могла облегчить ей остаток жизни нахождением среди семьи, среди «тёплых» знакомых лиц, а не в государственном приюте для обречённых. Но я это я, а кроме меня тут две думные боярыни (боярыня и княгиня), и просто боярыня, а как у них котелок варит — бог весть.

За окном почти стемнело, часы показывали скоро шесть, но было видно. И картинка показала, что до кладбища мы не доехали совсем немного. Однако кортеж встал.

Дверца минивэна открылась, и к нам заглянула лично Малышева, сходу огорошившая:

— Александр, ты с утра был в Посольском. Вы о чём-то с княгиней Вяземской на вечер договаривались?

— Та-ак? — произнесла сидящая через проход Стародубская.

— Нет, — покачал я головой. — А что случилось?

— Перед главным входом четыре машины, две из них с гербами Вяземских. Две вторые наверняка тоже её. Вот и спрашиваю, как нам реагировать — это засада? Нам быть во всеоружии, но ехать туда? Или проедем к дальнему входу? Или что-то другое?

— Это «или что-то другое» госпожа ротмистр, — произнесла княгиня, и полезла наружу первей меня — посмотреть, что там. Когда я вылез следом, пояснила:

— Саш, я не знаю, что ты такого ей наговорил, но после твоего отъезда она позвонила, и мне пришлось ей кое-что рассказать. — Беглый взгляд на Троекурову, которая, понимая, что у нас рабочее совещание не для всех, также вылезла следом. Но Ольга Дмитриевна хранила гордое молчание. — Дело в том, Саш, что про паровозы… Электровозы, — поправилась княгиня, — у неё совсем недавно спрашивала я. Только я аккуратно, пользуясь знаниями о реально существующих на сегодня, но пока положенных под сукно проектов.

— Чтобы ничего не заподозрила? — хмыкнул я, понимая, что по незнанию влез в очередное дерьмо с власть предержащими. Считаю себя самым умным, а на деле путаю карты союзникам и ломаю свой собственный план привлечения инвесторов на своих условиях.

— Заподозрить-то заподозрит, — хмыкнула княгиня, — да кто ж её в дело пустит? А теперь не отлипнет, пока всё не расскажем. А и рассказав, не факт, что отбреем — захочет войти в Проект — придётся брать. А она сто процентов захочет, я её знаю.

— Да-а-а, дела!.. — почесал я макушку. — А я ведь всего-то насчёт возможности, только потенциальной возможности производства таких локомотивов решил спросить…

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, Александр! — отсалютовала трубкой, которую снова достала из сумочки, Ольга Дмитриевна.

Да, когда подъехали к главным воротам, возле оных, без зонта, не стесняясь капающей с неба мороси, нас ждала собственной персоной Варвара Николаевна Вяземская, глава клана, то бишь княжеского рода Вяземских, член Боярской Думы, замглавы Посольского приказа по Латинской Америке, человек и пароход… То есть паровоз… Короче, ей и предыдущих регалий за глаза хватит. Подошла одна, без охраны, когда девочки-носильщицы как раз вытаскивали гроб. Сухо поздоровалась со всеми. И, учитывая, что это похороны, ни она ни к кому с вопросами не полезла, ни к ней.

Вечерело. Сумерки, но ещё не ночь. Небо — серая хмарь, и начала накрапывать мелкая пакость. М-да, говорят, когда тебе в дорогу идёт дождь — путь будет хороший, удачный, типа, даже природа оплакивает твоё отсутствие. Так или нет — не узнаем, но я посчитал это знаком свыше, что всё будет хорошо в наших Началах: и её, Анфисыном, и в нашем с новосозданными, вот буквально только что, как стаи, так и Стаи.

Девочки знали, куда идти. Возможно, это они копали могилу — прейскурант-то комплексный. Мы двинулись следом. Морось усилилась, превратившись в мелкий дождик, но кладбище старое, полно высоких деревьев, и сильно он нам пока не мешал.

Идти пришлось далеко, в противоположный «неблатной» конец кладбища, но чего ещё ожидать от дворянского собрания с учётом, что хоронят не его члена, а иногороднюю? Спасибо, хоть участок привилегированный — чуть дальше, ближе к ограде, уже условно «мещанская» часть, а это край, но пока ещё дворянский. Для сословного общества это важно. Наконец, встали возле ямы. Девочки поставили гроб на землю, и, за неимением распорядительницы, снова вышла вперёд боярыня Толстая:

— Ну, вот мы почти пришли. Почти проводили человека в последний путь, — кивнула на гроб. — Да, в зале церемоний нам дали попрощаться, и гроб закрытый, но всё же по традиции положено сказать пару слов о покойнице перед самым концом, — теперь кивок на яму. Отошла.

Вперёд снова вышла сожительница.

— Анфиса, она была… — Не выдержала, всхлипнула. — … Очень резкая. Я бы сказала, слишком резкая. Иногда, где надо было промолчать — не молчала. Но она войну прошла. А ещё переживала, что списана по ранению. Работала инструктором, а душа её просилась назад, «к девчонкам», в бой. Не буду её судить, ибо при всём она была хорошей, правильной. Надёжной. Просто… Все мы делаем ошибки, надеюсь бог простит её ошибку.

Отошла. Людмила Анатольевна посмотрела на меня, и Маша расшифровала её взгляд лёгким тычком в лопатку.

— Саш, ты единственный её знал. — Сказала громко, чтобы все слышали. — Я тогда уехала раньше и не попала с вами с Ольгой в тюрьму. Возможно, зря.

И добавила тихо, что услышал один я:

— Скажи о ней хоть пару тёплых слов. Не дело, когда о покойнице ничего хорошего.

Ну да, сожительница хоть и назвала её «хорошей», «правильной», но как-то послевкусие от её слов всё равно так себе.

Пришлось обойти гроб, встать с той стороны. Сумерки, солнце вот-вот скроется. Над головой тяжёлое серое небо, всё это давит… И да, я не знаю, что можно сказать хорошего.

Поднял голову кверху. Эта могила не под деревьями, маленькие падающие сверху капли намочили лицо. Стало легче, но только не душевно. А, гори огнём, буду говорить, как есть, и плевать, кто что подумает!

— Здесь верно заметили, я знал покойную всего несколько минут. Два раза минут по пятнадцать-двадцать, не засекал. — Осмотрел собравшихся. Все, кроме мелких, попускали головы в землю. — Маша просит сказать о ней пару хороших слов, но я не знаю, что сказать. Ибо если посмотреть на её жизнь со стороны, то мы увидим, что её пришла хоронить одна единственная близкая подруга, — уточнять степень близости не буду, — и дочка. И семеро совершенно чужих людей, из которых при жизни была знакома лишь со мной. Разве это можно назвать итогом продуктивной