Любовь, космос и цена свободы - Катерина Дэй

Рамэль, кружа над полем с гравиклинком, лезвие которого то становилось почти невесомым, то наливалось тяжёлой, тёмной плотностью, снёс древко вражеского знамени одним изящным взмахом, поймал его на лету и картинно воткнул в землю прямо перед бегущими солдатами.

— Пусть знают, что я хороший, — скромно заметил он. — Знамя не роняю, а втыкаю с уважением.

Кэйрон тем временем активировал две малые плазменные пушки, закреплённые на поворотных турелях — те самые, что когда-то стояли у шлюзового отсека корабля Алора. Они были не громоздкими, как корабельные орудия, а компактными, рассчитанными на абордажные стычки в узких коридорах. При активации их катушки тихо загудели, а стволы налились тусклым фиолетовым свечением, будто внутри рождалась миниатюрная буря. Кэйрон выбрал экономный режим: короткие, точные импульсы, чтобы не задеть своих и не сжечь половину поля. Но даже этих коротких разрядов хватило, чтобы перекрыть пути отхода и заставить остатки армии Морнтара окончательно утратить боевой дух.

Один залп — и переборка из толстого камня треснула, будто была изо льда. Ещё один — и броня на вражеской осадной повозке оплавилась, превратившись в бесформенную массу.

— Чисто, — коротко бросил Кэйрон, отключая турели. Стволы медленно погасли, оставив после себя едва заметный лёгкий дымок.

Ох, как впечатлилась вражеская армия. Ох, как впечатлился король Велдор, наблюдавший из окна тронного зала с выражением лица терранца, который только что осознал, что его союзники вооружены чем-то, чему он не может подобрать названия. Ох, как впечатлились придворные, капитаны и военные министры, которые стояли вдоль стены и молча открывали и закрывали рты, будто рыбы, которых выбросило на берег невиданной волной.

А что говорить про Морнтара?

Принц не успел понять, что произошло. Одна секунда — его армия марширует к стенам, полная решимости и боевого задора. Следующая секунда — его солдаты бегут врассыпную, его знаменосцы бросают штандарты, а над полем боя кружит какой-то крылатый чёрный демон с мечом, от которого даже воздух холодеет.

Дарквен спикировал прямо с неба — вертикально, стремительно, неотвратимо, будто приговор суда, приведённый в исполнение с невероятной точностью. Его крылья раскрылись в последний момент, замедляя падение, а гравиклинок, тяжёлый, налившийся тёмной плотностью, обрушился на Морнтара с глухим, окончательным звуком.

Принц Морнтар пал.

Его зелёные знамёна упали в грязь.

А потом рихтэны и королевские гвардейцы, во главе с капитаном Гизом, двинулись в Шестое королевство и ворвались во дворец, чтобы привлечь короля к ответу за безумную выходку его сына. Двери опочивальни распахнулись с таким грохотом, что стража у входа даже не попыталась сопротивляться, то ли, потому что испугалась, то ли, потому что давно уже никому не была нужна.

Им открылась картина, от которой даже Дарквен, видавший, казалось, всё на свете, замер на пороге.

Король Шестого королевства оказался полоумным. Он лежал в постели, умирал — бледный, немощный, одни кости, обтянутые кожей, — и не узнавал никого. Его глаза блуждали по потолку, будто искали что-то, что видит только он, а губы шевелились, произнося слова, которые не складывались в речь. Рядом с ним, на краю постели, сидела девушка.

И когда она встала перед ворвавшимися в опочивальню воинами, у Дарквена и Кэйрона, смотревших на неё, пришли в движение не только хвосты и крылья.

Девушка была прекрасна. Не просто красива, а так, от чего воздух в комнате становился гуще, а мысли — прозрачнее и бессмысленнее одновременно. Золотые волосы ниже талии, струящиеся, как жидкий свет. Голубые, как небо на заре, глаза, огромные, испуганные и оттого ещё более неотразимые. Полные розовые губы, которые чуть приоткрылись от страха. И формами тела она была одарена так щедро, что даже рихтэны, привыкшие к совершенству своих женщин, невольно переглянулись, будто пытаясь подтвердить, что оба видят одно и то же и это не коллективная галлюцинация.

Все знали, что у Морнтара была сестра, но никто никогда её не видел. Говорили разное: что она тоже полоумная, блаженная, а то и ведьма. Но глядя на неё сейчас, ни один из воинов не мог вспомнить ни одного из этих слухов, потому что реальность начисто стёрла все домыслы.

Дарквен первым пришёл в себя. Он кашлянул, выпрямился, сложил крылья и принял свой обычный вид сурового и невозмутимого воина, хотя кончик хвоста предательски подрагивал.

— Мы не причиним вам вреда, — сказал он как можно более ровным голосом, стараясь не смотреть на неё слишком откровенно, чтобы не выдать того, что и без того было написано на его лице крупными буквами.

Кэйрон, стоявший чуть позади, промолчал. Но молчал он так красноречиво, что даже Сэмэль, заглянувший через плечо Рамэля, шепнул:

— Кажется, наш стратег только что проиграл первую и последнюю битву в своей жизни. Без единого выстрела.

А Велдор, явившийся со свитой в покорённое королевство, окинул взглядом картину: полоумный умирающий король, прекрасная испуганная принцесса и рихтэны, застывшие в опочивальне. Король Пятого был терранцем практичным и дальновидным, а потому, быстро оценив плюсы ситуации, повернулся к Дарквену и предложил:

— Возьми принцессу в жёны. Стань королём Шестого королевства. Будем соседями и союзниками. А там, глядишь, и до Четырнадцатого договоримся.

Дарквен открыл было рот, чтобы ответить что-то достойное и сдержанное, но тут вперёд шагнул Кэйрон.

— Я возьму её, — сказал он.

Тишина.

Все уставились на него. Дарквен моргнул. Сэмэль присвистнул. Вэллэн широко улыбнулся. Рамэль медленно закрыл рот, который так и не успел закрыть с того момента, как увидел принцессу.

Кэйрон стоял прямо, и в его обычном, рассудительном взгляде горело что-то новое, незнакомое, от чего даже Дарквен попятился на полшага. Кэйрон, его брат, который ни разу в жизни не принял необдуманного решения, теперь стоял перед королём и заявлял, что готов править королевством, жениться на незнакомой девушке и остаться здесь навсегда.

— Ты уверен? — осторожно спросил Дарквен, и в его голосе звучало не столько удивление, сколько уважение к брату, который только что променял свободу на пару голубых глаз.

— Впервые в жизни — да, — просто ответил Кэйрон.

И тут произошло то, чего никто не ожидал. Полоумный король, лежавший в постели без движения и, казалось, не замечавший ничего вокруг, вдруг открыл глаза. По-настоящему открыл, с осознанием, с пониманием. Его костлявая рука потянулась к руке дочери, сжала её слабо, но твёрдо, и он посмотрел на Кэйрона долгим, пронзительным взглядом, в котором безумие отступило, уступив место чему-то древнему, мудрому и очень грустному.

— Береги её, — прошептал он. — Она… всё, что у меня осталось.

Потом его глаза снова затуманились, и он погрузился обратно в свой тёмный, тихий мир, но