Белый журавль обнимает меч рассвета. Том 2 - К. Рэдлиф

– Ну что? – произнес Цзэ Сюлань уже чуть мягче, видя его внутреннюю борьбу. Хоть хозяин Туманного склона и не понимал, какие мысли сейчас населили голову Линь Яна, он чувствовал его смятение и неверие, и это было до того странным и удивительным, что он сам терялся. – Похоже, твоя охота подошла к концу. Осталось только забрать трофей и выбраться отсюда, пока эти гостеприимные анонимы не передумали и не прислали нам счет за хранение.

Но тот молчал, смотря на осколок, почти не моргая.

– Линь Ян? – снова позвал Цзэ Сюлань, и его пальцы слегка сжали твердые мышцы под тканью. – Все в порядке?

Настойчивый голос Цзэ Сюланя вернул его к действительности.

– Я… не знаю, что делать дальше.

Линь Ян произнес это совсем тихо, почти беззвучно. Это была не просто исповедь, это был крик его души, обращенный только к одному человеку во всей вселенной. Возможно, раньше он бы попытался скрыть свои истинные чувства, но сейчас не хотелось ничего утаивать.

Цзэ Сюлань замер на мгновение, удивленный этой внезапной уязвимостью. Затем он почти нежно потянул друга за плечо, заставляя повернуться к себе.

– Что значит «не знаю»? – он спросил это мягко, словно его товарищ только что сказал какую-то несусветную глупость. – Ты забираешь его. Мы упокоиваем душу. А потом… потом возвращаемся в орден. И ты и дальше помогаешь мне с этими тремя несносными учениками.

Произнести последние слова было ужасно трудно. Цзэ Сюлань понимал, что теперь пути назад не будет. Если до этого он мог в любой момент отступить и спрятаться от всего мира, оборвав связи, то впредь не сможет сделать это так легко. Он с самого начала не желал ни с кем сближаться. Кто знает, сколько ему отмерено в этом глупом мире? Да и есть ли смысл пытаться кому-то довериться, если с самого первого вздоха вынужден играть чужую роль? Даже если и совсем отвратно и неправдоподобно. Но Цзэ Сюлань чувствовал, что, если он сейчас не пойдет на уступки, Линь Ян совсем потеряется в своих мыслях. Он постоянно проявлял к нему столько доверия. Сейчас вечно отстраненному и холодному хозяину Туманного склона хотелось вернуть хоть немного.

– Хорошо, – просто сказал Линь Ян и с замиранием сердца извлек последний, седьмой осколок из шкатулки. Едва его пальцы сомкнулись вокруг светящейся частицы, все семь осколков, шесть из которых до сих пор лежали в специальном мешочке у сердца, вспыхнули ослепительным, пронзительным светом.

Они вырвались наружу, поднялись в воздух и окружили Линь Яна, словно хоровод падающих звезд. Несколько светящихся огней слились воедино, формируя мерцающее сияние. Воздух затрепетал, и реальность вокруг них поплыла, растворяясь в нарастающем вихре памяти.

Тишину пещеры разорвал оглушительный грохот сражения. Воздух мгновенно стал густым и едким из-за запаха крови и гари. Повсюду, куда только падал взгляд, громоздились трупы в простых крестьянских одеждах. А под ними, словно свежая рана на теле земли, проступала огромная печать «Алых цветов смерти».

Линь Ян узнал это место. Оно годами являлось ему в кошмарах. Порой он просто блуждал среди этих бездыханных тел, пытаясь отыскать сестру. В иных снах становился свидетелем того, как группа незнакомых заклинателей пытала Линь Се, а ее кровь, стекающая из тысячи порезов, жадно впитывалась ненасытной печатью. Чаще же ему снилась битва, в которой он вечно опаздывал, не успевая отразить роковой удар. Сны приходили разные, но финал у них всегда был один.

И вот сейчас видение материализовалось вновь. Линь Се и фигура в черном возникли из последних минут жизни заклинательницы. Между ними не было слов, не было даже взглядов. Это не походило на схватку бывших союзников, не поделивших что-то. Даже лютые враги редко сражаются с такой безмолвной и абсолютной яростью.

Линь Се двигалась со смертоносной грацией, сметая все на своем пути. Ее тело окутывало зловещее малиновое сияние, придавая каждому удару сокрушительную силу. Это не напоминало фехтование или какую-нибудь технику, разученную на горе Распорядков. Она размахивала клинком, как кузнец молотом, пытаясь сломать защиту противника грубой силой.

Фигурой в черном оказался Цзэ Сюлань. Его движения были точными и легкими, полной противоположностью сокрушающей горы мощи Линь Се. Но глаза хозяина Туманного склона выглядели настолько темными, что в них было невозможно рассмотреть ни намека на зеленый цвет. Они казались совсем черными от ненависти. Возможно, его ярость была даже сильнее, чем чувства сестры Линь Яна.

Несмотря на выверенность каждой атаки, было хорошо заметно, что тело Цзэ Сюланя нездорово. В то время его золотое ядро все еще было отравлено темной ци, мешающей сражаться и жить. Его дыхание сбивалось при особо резких движениях, а на висках и лбу выступили капли пота.

Цзэ Сюлань в основном не атаковал. Он оборонялся, ловко уворачиваясь от бешеных атак, и использовал ярость Линь Се против нее самой. Его клинок был холодной молнией, отвечающей на удар раскаленного молота. Для человека, о котором говорили, что он меч не знает, с какой стороны держать, защищаться он умел превосходно и, несмотря на слабость, оставался невероятно опасным.

Но Линь Се имела явное преимущество в силе. Она яростно прорвала защиту, и клинок оставил глубокую, до кости, рану на плече противника. Однако Цзэ Сюлань даже не дрогнул, лишь отшатнулся, чтобы вонзить свой меч ей в бедро и замахнуться печатью. Не для убийства или желания отрубить ей конечность, а чтобы обездвижить и выиграть драгоценную секунду.

И в эту секунду он сделал то, ради чего сражался. С молниеносной скоростью в его левой руке возник кинжал, спрятанный в широких черных рукавах. Лезвие мелькнуло так быстро, что простой смертный его бы даже не заметил. А потом исчезло в груди Линь Се.

Та сдавленно охнула. Кинжал не проткнул ее насквозь, он не задел сердце. Удар был настолько точным, что даже жизненно важные меридианы не разорвало.

И в этот миг, впервые за весь бой, Цзэ Сюлань заговорил. Его голос был хриплым, сдавленным от боли и нечеловеческого напряжения, но слова прозвучали с ледяной ясностью:

– Узнаешь? Именно им ты ранила его душу.

Глаза Линь Се расширились не от физической боли, а от шока узнавания, и слепая ярость в них сменилась ужасом.

Пока изогнутое, как коготь зверя, лезвие покоилось в ее груди, на рукоятке тускло светилась знакомая печать.

– Если бы я могла, я бы убила его своими руками!

Мгновения хватило, чтобы ее непоколебимый самоконтроль рухнул, и малиновое свечение, дарующее неимоверную силу, с убийственной жестокостью жгло и внутренности, и кожу, не оставляя следов.

Печать в