Белый журавль обнимает меч рассвета. Том 2 - К. Рэдлиф

правой руке, которую Цзэ Сюлань готовил все это время, активировалась для поглощения силы самой Линь Се. Чужая энергия хлынула из нее могучим потоком. Девушка только пронзительно взвизгнула от обжигающей боли и замолчала, потому что голос ее исчез. Только рот остался открыт в немом крике. А потом раздался звенящий хруст.

Ее собственная душа, не выдержав удара печати и ритуального клинка, раскололась.

Это было ужасное, казалось бы, невозможное зрелище. Но душа действительно разбилась прямо в ее теле и только потом разлетелась осколками по миру.

Цзэ Сюлань стоял еще мгновение, поглощая последние капли ее силы, его тело билось в конвульсиях от переизбытка ядовитой энергии. Затем печать погасла, как и его взгляд. Он не упал на колени. Он рухнул на землю как подкошенный, на самой грани между жизнью и смертью. Дрожащей рукой он спрятал кинжал в сапог.

Сознание медленно покидало его, пока внутри творился хаос: энергия сотен жизней разъедала изнутри, но ему нужно было ее переварить.

Прежде чем окончательно уйти в небытие, Цзэ Сюлань увидел, как последний осколок души Линь Се, уже очищенный от ярости, медленно поднялся над его телом, мерцая тихим, потерянным светом.

Когда видение растворилось, а осколки, слившись воедино, мягко опустились в дрожащую ладонь Линь Яна, до него наконец дошло.

В тот день осколок души завис над полумертвым телом хозяина Туманного склона не для того, чтобы молить о спасении. Он безмолвно указывал на своего убийцу.

И сразу стало ясно: эта ловушка никогда не предназначалась для Линь Яна. Ее расставили для Цзэ Сюланя. Неважно, пошел бы он с великим мечником в это место или отправился в дорогу с остальными, – правда о смерти Линь Се настигла бы его в любом случае.

Глава 80. Этот мастер лишился и друга, и прописки

Свет от слившихся осколков погас, оставив после себя давящую тишину. В воздухе все еще висело едкое дыхание кошмара. Возможно, разбитая душа была слишком озлоблена и расстроена своей преждевременной кончиной, но даже у стороннего наблюдателя кровь стыла в жилах от ужаса и безысходности, исходящих от нее.

[Я это не прописывала! – тут же заявила Чэнь Хуан. – Я даже не думала ни о чем таком… Может быть, произошла какая-то ошибка?]

Цзэ Сюлань не ответил. Он стоял, распрямив плечи, и с нечитаемым выражением на лице смотрел на напряженную позу Линь Яна. Его лицо побледнело, как те хлопья снега, валившие с небес, а янтарные глаза совсем потухли. Это был не шок, который ледяным потоком окатывает с ног до головы, переворачивая весь мир. Это был крах всего, во что он за последние месяцы начал верить.

[Он выглядит как безумец! Тебе лучше отойти от него подальше.]

Но Цзэ Сюлань остался стоять, наблюдая за тем, как взгляд мечника с явным усилием сфокусировался на нем. И в тот же миг пугающая пустота сменилась такой болью, что у хозяина Туманного склона дыхание сбилось.

– Что это было?

Это было похоже не на вопрос, скорее на требование объясниться сию же секунду. Под взглядом мечника Цзэ Сюлань почувствовал, как земля уходит из-под ног, а внутри все сжимается в идеальный отполированный ледяной шар. Он прикрыл глаза на мгновение, а когда открыл, в них не осталось ничего, кроме всепоглощающей пустоты. Паника, ужас, отчаяние – все это было мгновенно выжжено дотла.

Он впервые в жизни попытался сделать шаг навстречу, и сейчас, чувствуя собственную уязвимость как нельзя остро, Цзэ Сюлань не мог не воспользоваться последним шансом остаться в своем одиноком мирке. Как бы тяжело ни смотрел Линь Ян, сжимая кулаки до побеления костяшек, Цзэ Сюлань не отступил ни на шаг. Его поза осталась прежней, лишь подбородок чуть приподнялся.

– Ты узнал правду о ее смерти, – сухо констатировал он, не позволяя и тени эмоции повлиять на его интонации и проскользнуть в ответе.

Воздух вокруг Линь Яна зарядился духовной энергией, и он шагнул вперед.

– Ты это и правда забыл?

Каждое слово было как удар молота, но они словно не достигали Цзэ Сюланя. Потому что тот оставался все таким же безмятежным и отстраненным, будто небожитель, сошедший с Небес, которого не трогали ни людские страдания, ни мирские заботы.

– Отвечай, – с нажимом приказал мечник, вытаскивая Искру Рассвета из ножен. – Ты все это время все помнил? Ты все знал и просто молчал?

[Ты что творишь?! Цзэ Сюлань, скажи ему, что ничего не помнишь! Или придумай еще какую-нибудь байку!]

Но Цзэ Сюлань всегда был слишком самостоятельным человеком, не зависящим ни от чьего мнения и уж точно не желающим прислушиваться к чужим советам. Даже если советы были дельные.

– Тебе изначально не стоило выстраивать в своей голове идеальный образ, – спокойно пожал плечами он. – Я не Вэнь Цзянси.

Линь Ян хотел было крикнуть ему, чтобы он не смел упоминать его имя в этой ситуации, но не смог. На него смотрели эти зеленые глаза, которые даже в своем безразличии могли свести с ума. И оттого становилось еще больнее. Порой это безразличие и холод восхищали Линь Яна до трепета и дрожи, но сейчас они выжигали рану прямо в груди.

– Цзэ Сюлань, объяснись! Что все это значит?! Тебе весело было все это время таскаться со мной, делая вид, что ты помогаешь мне искать ответы? – Ярость затопила его разум, выжигая все остальные мысли. – Ты столько месяцев делил со мной еду и крышу над головой, но тебе даже в голову не пришло хотя бы намекнуть мне об этом?

[Ты вообще видишь, что происходит?!! Прием! Скажи ему что-нибудь, чтобы успокоить! Он же тебя сейчас прибьет!!!]

Но, вопреки словам системы, тон Линь Яна стал чуть мягче. Через безудержную ярость пробивались интонации мольбы. Он был похож на утопающего, готового схватиться за любую соломинку.

Линь Яну бы хватило и пары слов. Если бы Цзэ Сюлань только сказал, что не знает, что произошло и ничего не помнит. Если бы он только сказал, что видит эту сцену впервые и не ведает, как это случилось, то сердце мечника не ныло бы с такой силой. Он был готов принять все что угодно. Заставили, подставили, временное помутнение рассудка, кровная месть… Да хоть «пытался избежать проклятия». Даже если это неправда, Линь Ян был готов сделать вид, что верит.

Но Цзэ Сюлань молчал, не давая и шанса Линь Яну оправдать его в своем сердце. И его молчание было самым громким