Погоня за судьбой - Ди

уже без моей помощи — без второй руки от меня было пользы, как от козла молока, — и сдал меня старичку, который тут же увлёк меня за дом, к дровнице, и попросил наколоть дров. Его просьба прозвучала, как акт высшего доверия.

По счастью, там стоял такой же механический дровокол, что и у Фёдора, и я вполне могла управиться одной рукой, подсовывая поленья под лезвие и орудуя рычагом. Монотонный удар клина, треск расходящейся древесины… Ритм. Простой, понятный, не требующий мыслей. В этом был свой гипноз…

Переколов львиную долю имевшихся поленьев, я собрала горку будущего тепла, перевела дух и вернулась к машине, пока Фёдор закатывал в дом увесистый газовый баллон. Из тёмного дверного проёма доносился их негромкий разговор, перемежаемый тихим смешком старика. Закончив на этом дела, мы отправились в дальнейший путь.

Лес остался позади, мы снова вышли в поле и заехали ещё в несколько домов.

К одинокому одноногому инвалиду, чьё тело хранило память о военной мясорубке лучше любого архива; к пожилой паре — старенькой женщине, чьи руки дрожали от возраста, а не от слабости, с парализованным мужем, который смотрел в окно молчаливыми, всё понимающими глазами…

Наша машина постепенно легчала, кузов пустел, а я даже не удивлялась — я с холодным ужасом осознавала, как много вокруг тихих и незаметных людей, которые нуждаются в обычной человеческой помощи. Они словно испарялись, таяли в потоке времени, забытые, рассыпанные по этим глухим окраинам. Сколько их таких, пропавших без вести, вычеркнутых из уравнения торопливой городской жизни?..

— Фёдор, скажи, им некому помочь, кроме тебя? — спросила я, вырывая его из задумчивости.

— Ну как это некому? Конечно, есть кому, — ответил Фёдор, выпуская в окно клуб дыма, который тут же разорвало ветром. — Вот сегодня я, а после праздников Сёма поедет. Потом Колян… Нас тут по округе целая община, помогаем друг другу, поддерживаем, потому что не на кого нам больше надеяться, кроме самих себя. Государство тут — как та весенняя капель. Шумно, мокро — и всё не по делу.

— А дети? У них что, нет сыновей, дочерей? — спросила я, всё ещё пытаясь приложить к этой картине логику своего, другого мира.

— А, ты про детей… — Фёдор крякнул, словно от горечи во рту. — Нравы нынче такие, плотоядные. Дети уходят из дома и не возвращаются, их другой образ жизни сызмальства затягивает — городская зыбучая трясина с её бешеным темпом, тусовками до рассвета, шумом и уличными огнями. А старики остаются в одиночестве, пока дети гоняются за химерами. Ну, а кое-кто в этой погоне спотыкается и больше уже встать не может. Их туда, в эту трясину и засасывает, а мы тут дрова колем да чиним, что поломалось. Кому легче — вопрос философский…

Мы приближались к последней точке маршрута — аккуратному одноэтажному дому на углу обширного участка, огороженного приземистым, но крепко сбитым забором. Рядом с домом возвышался амбар, ворота были распахнуты, а возле входной двери беспокойно металась, выписывая круги, сгорбленная женская фигура.

Как только Фёдор остановил машину, старушка подбежала, припала к окну и взволнованно затараторила:

— Фёдор Иваныч, я уж не знаю, что делать… Ветеринар приехать не может! Наших никого не дозвонишься, а у меня Зорька телиться собралась! Батюшки, ну как же я одна-то справлюсь? Ну идёмте, идёмте скорее!

Переглянувшись, мы с Фёдором выскочили наружу и последовали за женщиной, устремившейся к амбару. Оттуда, из едва освещённого нутра, раздавалось низкое, протяжное стонущее мычание — звук глубокой, нечеловеческой натуги. Створ со скрипом отворился, и в нас ударило густым, тёплым воздухом, пахнущим сеном, навозом и чем-то медным, кровяным, а в луче света лежала на боку крупная бурёнка. Её вздутый живот плотно, почти грозно подрагивал под холщовой попоной.

— Вот те раз… А я никогда родов у коровы не принимал, — пробормотал Фёдор и почесал затылок. — Что делать-то будем? Елизавета, ты в этом что-нибудь смыслишь?

Я лихорадочно соображала, выуживая из памяти обрывки: скрип зубов, промокшие от пота спины мужчин, их сдавленные ругательства, и в конце — тяжёлый, мокрый, неподвижный комок шерсти. Тогда, в амбаре дяди Алехандро, телёнка не спасли. Смерть пришла вместе с жизнью, как это часто бывало.

Я несколько раз глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в теле, и неожиданно чётко сказала:

— Надо постелить соломы, и побольше. Сверху накрыть какой-нибудь мешковиной. Чистая есть? — Я повернулась в сторону старушки, которая замерла, словно ожидая приказа.

— Есть, найдём! — ответила она и метнулась прочь.

— И йод! И тёплой воды! — крикнул ей вдогонку Фёдор, уже входя в роль.

Корова повернула голову, оглянувшись на живот, и издала звук, от которого сжалось сердце — смесь боли, страха и бесконечного терпения.

— Это мы вовремя приехали, ничего не скажешь! — констатировал Фёдор.

— Вовремя — не то слово. Вот и воды отошли, — прошептала я, глядя на тёмную лужу на соломе. — Теперь только ждать. И помогать…

Вскоре вернулась хозяйка, мы вымыли зад коровы тёплой водой с марганцовкой, и этот простой, почти интимный акт почему-то успокоил и меня, и, кажется, саму Зорьку. Мы постелили свежую солому — и, будто по сигналу, началось.

Время почти застыло, сгустилось в этом тёплом, вонючем сарае, стало вязким, как кровь. Минуты текли, отсчитывая ритм мощных, конвульсивных потуг. В какой-то момент стало ясно — нужно вмешаться. Не раздумывая, я сунула протез, обмотанный тканью, туда, в тёплую, скользкую, пульсирующую темноту, а Фёдор тут же всё понял и упёрся рядом своими сильными руками. Мы не просто помогали — мы тянули. Вместе с коровой, которая толкала — против гравитации, против боли, за жизнь.

И он появился — сопящий, облепленный слизью и кровью, огромный, нелепый и прекрасный. Пуповину Фёдор перерезал своим складным ножом — с влажным, чавкающим звуком, мы обработали срез… и тут я осталась один на один с этим чудом.

Я сидела на соломе, держа на коленях тяжёлую, мокрую голову. Вытирала тряпкой мордочку, чувствуя под тканью хрящик носа, мягкие уши, а животное пыхтело, стонало и елозило, и его тело было горячим, как печь. Оно близоруко вылупило на меня чёрные, совершенно пустые, бездонные глазёнки, в которых отражалось только тусклое амбарное окно.

И меня прорвало.

Это были даже не слёзы. Это был тихий, бесшумный вопль всей моей души, который вырвался наружу не криком, а потоком горячих, солёных струй из глаз. Я зарыдала, а потом рассмеялась — хрипло, истерично, — потому что это было невероятно.

Эта маленькая, вонючая, абсолютно реальная жизнь у меня на руках означала не «что-то кроме смерти». Она отменяла смерть,