Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Патрокл дёрнул плечами. Что он мог сказать? Отказаться? На это он не отважился.

— Я согласен, — ответил Патрокл.

Так он сделался приближенным человека, который командовал варварами. Его звали Аландр, и никто, даже сам бы Геракл не сумел бы одолеть его в честном бою. Но Аландр не был у пришельцев самым главным. Патрокл не сразу, но понял, что решения принимала прекрасная женщина, возлюбленная Аландра. Эта женщина не понравилась Патроклу — слишком уж велика была сила, от неё исходившая. Она то появлялась, то исчезала по одной лишь ей известным делам, а на прочих людей взирала с презрением и даже с брезгливостью, словно рассматривала выползавших из-под земли гадов. Патрокл старался пореже попадаться на глаза этой женщине.

Его приключения продолжались. В качестве адъютанта Аландра горшечник посетил Египет, куда так и не сумел попасть в свой первый поход. От Египта варвары повернули на север — в родные Патроклу края. Много диковинок довелось повидать горшечнику на этом пути. Он побывал на берегу моря, солёного настолько, что в водах его не водились ни рыбы, ни птицы, а человек не мог утонуть здесь, даже если б того захотел. Он видел странный город Риконолуру, обитель людей-теней, потомков преступников с отрезанными носами. Он вновь посетил памятное поле близ Рафии, где некогда столь славно проявил себя под началом отважного Теодота. Он шёл по сверкающему песку, из какого предприимчивые финикияне выделывали тонкое стекло; он бродил по развалинам славной некогда Газы, разрушенной по велению Великого Александра, обозлённого упрямством не пожелавших впустить его жителей. Он побывал и в Тире, что известен пурпуром: вожделением царей и стратегов и мучительной смертью для красильщиков, выхаркивающих багряную краску вместе с кровью из лёгких. В Лаодикее воины отдали должное отменному вину, лучшему в этих краях. А дальше… А дальше показались стены родимой Селевкии, где ждала верная жена Гиерея и две соплявки дочери…

Аландр великодушно отпустил адъютанта на несколько дней, дав ему в сопровождение слугу. Сам он с авангардом последовал дальше — к перевалам: варвары спешили проникнуть за Тавр. А Патрокл стучался в двери родимого дома, предвкушая ту радость, что вызовет его появление у жены и соплявок.

Соплявки оказались совсем уже не соплявками — девицы на загляденье, на выданье. Ещё бравого горшечника поджидал менее приятный сюрприз: у него подрастал сын. На вопрос: от кого, Гиерея отвечать поначалу не хотела, но потом всё же призналась — от Буйвола, того самого раба, что в отсутствие господина взял на себя хлопоты по мастерской, дому, а заодно и жене.

Патрокл хотел было прибить неверную супругу, но хлебнув вина и поразмыслив, утихомирился. Женщине нелегко жить одной в мире, сурово принимающем даже сильного мужа. Он даже не тронул раба, при появлении хозяина забившегося в какую-то щель и не показывавшего оттуда носа. Патрокл на всё махнул рукой, от огорчения напившись. А, протрезвев поутру, понял, что жить здесь больше не хочет.

— Живи, как жила, — сказал он прячущей глаза Гиерее. — Дом и мастерская — твои. Буйволу, если желаешь, я дам свободу. Ещё дам денег — дочерям на приданое.

В ответ на это Гиерея тоненько завыла, подросшие соплявки также изобразили нечто похожее на слёзы. Патрокл скривился, шмыгнул длинным, искривлённым в драке носом, бросил на стол кошель, полнёхонький новеньких октодрахм, и ушёл, чтобы никогда уже не возвратиться. Никогда…

Увидевший под вечер адъютанта Аландр не мог не приметить его печали. Не дожидаясь расспросов, Патрокл сам поведал о своей незавидной судьбе и несбывшемся счастье.

— Я маленький человек, — грустно прибавил он, топя грусть в чаше несмешанного вина. — Маленькому человеку никогда не везёт в жизни. Никогда…

— А что ты подразумеваешь, говоря о маленьком человеке? — полюбопытствовал Аландр

Патрокл передёрнул плечами.

— Не князь, не царь, не мудрец и не герой. Просто как все. Как я, как другие.

— А люди, что пришли со мной — из Поднебесной или Степи — тоже, по-твоему, маленькие?

Горшечник отхлебнул вина и честно признался:

— Не знаю. Они не такие, как мы. Они живут войной, едят иную пищу, поклоняются другим богам, у них необычные законы и то, что можно назвать характером. Поначалу они показались мне выходцами из Аида, но потом я пригляделся к этим людям и понял, что они — тоже люди, но слегка необычные.

— Чем же? — усмехнулся Аландр.

— Они маленькие, но по-своему. Что мне судить о них? Пусть сами о себе судят. Я же могу говорить только за себя и за подобных мне — золотаря Клеофана, кожевенника Мандрокла, кузнеца Ойнета. Кого я знаю, и кто похож, пусть в чём-то и отличаясь, от меня.

— Говори, это любопытно! — велел Аландр, растягиваясь во весь свой громадный рост.

И Патрокл стал рассказывать — о себе и себе подобных, как себя и подобных видел.

Что же, в глазах простодушного, но отнюдь неглупого горшечника представлял обычный, не отмеченный знатностью, богатством и славой, человечек, один из бесчисленного множества маленьких человечков, обитателей Ойкумены?

Если число китайцев в ту давнюю эпоху исчислялось 20–30 миллионами, за исключением тех смутных лет, когда войны и эпидемии выкашивали черноголовых наполовину, а то и на три четверти, то число жителей Ойкумены, т. е. стран, в той или иной мере принявших культуру и вошедших в орбиту эллинистической цивилизации, было не меньшим. И половину, а то и две трети этого числа составляли маленькие люди, не замеченные историей патроклы, клеофаны и филодемы.

Чем жили эти люди, о чём думали, чем дышали, каковы были их мысли и чаяния, тревоги и желания? Что представлял собой маленький человек в эпоху, именуемую нами Древностью, являвшуюся для этого человека, и не подозревавшего, сколь чудовищное будущее его ожидает, настоящим?

Он и впрямь ощущал себя неизмеримо маленьким, ибо подвергался давлению тех обстоятельств, что делали человека ничтожным: грозной судьбы, безжалостной природы, властолюбивого деспота, наконец, попросту расстояний. Верно, расстояния были изначальным, что принижало значимость человека, ибо на фоне просторов Ойкумены тот ощущал себя ничтожной букашкой, ползущей по бескрайнему, неоглядному, неохватному склону.

Расстояния определяли степень знания мира и сами были определяемы этой степенью. Для архаического грека громадным представлялось расстояние, разделявшее соседние города. И мир его был громаден — внешний и внутренний. Громаден прежде всего своей неразделённостью.

По мере становления сознания, то есть его разделения — обособления эго — единение утрачивалось, знание мира умножалось, не только внешне, с утратой поимённого Единого, что разрывалось расстоянием. Эллин, отмерявший расстояние путём от метрополии до заморской колонии, в ещё большей