Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

степени ощущал себя ничтожной букашкой, но — и это не парадокс — букашкой всемогущественной, божественно равной, ибо разрываемые расстояния открывали знание мира. Утратив во имя обретения собственной исключительности целостное, хотя и хаотическое — конкретное, лишённое абстракций — представление о мире, человек теперь возвращал его, но уже не в качестве единого, частью которого прежде являлся, а в качестве равнозначимого, пусть и уступающего «размерами» партнёра.

Но далеко не каждый человек способен был переоткрыть мир через преодоление расстояний — лишь тот, кто находил в себе силы разорвать путы привязанности к маленькой родине, перешагнуть её пределы, ступить в космос, — теперь внешний, — одновременно осознавая себя равнозначимым внешнему внутренним космосом — микрокосмом.

Это — свойство сильного человека, не просто ощущающего, но сознающего свою индивидуальность, постигающего мир не единственно чувственно, но разумом. Это свойство человека, наделённого гением, той самой странною душою, что превращает тварь в творца: мыслителя, полководца, морехода.

Подобных людей было не так уж много. Все прочие были придавлены и подавлены расстояниями, природой, непредсказуемостью судьбы.

Судьба — она всегда пугала человека, ибо никто, ни один, ни великий правитель, повелевающий судьбами тысяч и миллионов, ни на мгновение не ощущал себя властителем судьбы собственной. Рок одолел Эдипа; зловещие мене-текел-упарсин повергли ниц Валтасара; для Цезаря судьбою вдруг обратились ничем не примечательные мартовские иды.

Судьба неодолима — даже для великих; чего уж говорить о маленьком человеке. Такого судьба извечно пугала, даже более чем недружелюбный мир. Такого судьба толкала в объятия богов. Хотя, заметим, человек относился к означенным собою же покровителям вполне прагматично, — особенно на первых порах, — одаривая жертвоприношениями лишь в ответ на получение неких благ. Это потом, со временем, он будет молить богов и задабривать их, даже ничего в ответ не получая.

Подобный практицизм не мог не влиять на суть веры — она лишь изредка была истовой. Лишь там, где поклонялись таинственным умиравшим и возрождающимся богам, в расчёте на новое возрождение, на Ewige Wiederkunft человек готов был бичевать себя хлёсткою плетью, а то и вовсе оскоплял, отказываясь от продолжения рода во имя вечного собственного существования в роде. Но мистерии были и остались уделом избранных, маленькие ж люди относились к богам с чисто прагматичным почтением, благодаря жертвою за удачу в деле, рождение сына или богатый приплод в стаде; в противном же случае отказывая в той жертве вовсе.

При всём своём практицизме маленький человек был на редкость суеверен. Он не так уж многое знал о мире, питаясь традициями, преданиями, дикими слухами, а потому предавал чрезвычайное значение той самой случайности, что нередко сильнее судьбы. Если пресловутая Автоматия побеждала сам Рок, как мог человек доверяться предначертанному, не предохранившись до него.

Вавилоняне слепо верили таблицам гадателей; греки, — кажется, доверяли оракулам, тот есть судьбе, — но лишь кажется; римляне были суеверны настолько, что подобное трудно даже предположить, исходя из истории сильносердного народа. Тем не менее, они упрямо вставали с определённой, а именно правой ноги; плевали, дабы день был счастливым, на башмак правой ноги, с неё же преступали порог дома. Да и лечение их следует признать скорее ведьминым ведовством. От катаракты глаза мазали волчьим дерьмом, уши лечили мочой кабана, лучшим средством от желудка считался окорок, сваренный с семенами льна.

Чего уж говорить об авгурах, толковавших бессмысленные метания по небу птиц или потрошивших ни в чём не повинных зверушек. Хотя, как ни странно, порой предсказание — дурное или хорошее — сбывалось: так, Фабий Кунктатор из-за неудачного предсказания жрецов отказался от похода на Метапонт, и это помогло ему избегнуть западни; и никто не счёл случившееся нелепым совпадением.

Дикари-с? Они себя таковыми не считали. Они всего лишь являлись маленькими — несчастными, забитыми, суеверными людьми; какими, впрочем, оказывались на практике, и люди вполне влиятельные, что говорится, большие.

Что удивительно, ни одни, ни те не желали трудиться, что, в целом, присуще человеку вообще. На Востоке труд обеспечивался государством, на Западе — необходимостью. Однако государство — лучший лекарь, нежели необходимость, поэтому Восток признавал любой труд, в то время как Запад, в первую очередь, греки — труд, прежде всего, ратный. Для грека вбить гвоздь или слепить горшок являлось почти что позором — и даже совсем не почти. Физический труд во всех его выражениях считался прерогативой раба. Великое, чудовищное неуважение к труду! Но ещё далее пошли в том восприятии римляне эпохи Империи, — напрочь забывшие о благом примере лично державшего рукоять орала Цинцинната, — когда едва ли один плебей брал в руки метёлку, чтоб подмести собственное жилище: куда сладостнее было вопить «хлеба и зрелищ», предупреждая в том своих поздних потомков.

Начиная от деспотии, человек очень быстро подпадал под власть толпы, способной ужаснуть более деспотической, ибо сама страшная власть — того, кто ни за что не отвечает и отвечать не намеревается, то есть народа, закономерно непостоянного в желаниях и вкусах.

Единственной заслугой демоса во всех его выражениях являлось то, что он разрушал закосневшую с тенетах аристократии власть во имя человека талантливого, — к сожалению, талантливого не всегда во благо обществу, — позволяя попытку определиться каждому по мере собственных дарований и заслуг, а не по праву исключительно лишь рождения. Демократия более последовательно даровала маленькому человеку шанс изменить свой статус в системе — шанс, каким на деле не так уж часто пользовались люди действительно порядочные и государственные, но обыкновенно горлопаны и карьеристы. Это они выставляли пресловутую «власть народа» единственной возможностью маленькому человеку разорвать путы маленького человека, умалчивая о том, что он тут же окажется в путах многоголосой толпы, во множестве обещающей, но едва ль обещания исполняющей — существом, ещё более ничтожным, чем прежде.

О всём этом и о многом другом, простыми словами говорил Патрокл, в прошлом — горшечник из Селевкии, в настоящем — адъютант могущественного завоевателя Аландра, в будущем… В будущем? Наверно, просто маленький человек.

Аландр несильно хлопнул загрустившего человека по плечу.

— Ладно, оставь пустые мысли. Давай-ка, опрокинем ещё по чаше и займёмся делом. Я слышал, нас ожидает весёлая потеха под местечком с кратким именем Ипс!..

14.2 Сципион разбивает карфагенян при Бэкуле

Развитие событий тревожило. Война в Иберии уже казалась выигранной, как вдруг римская армия возродилась и перешла в наступление. Стремительный захват Нового Карфагена стал первым сигналом. Теперь же римляне стремительно наращивали силы.

Войско Гасдрубала, сына Барки, стояло лагерем подле города Бэкула. Ничтожный городишко, ценный лишь наличием неподалёку богатых серебряных рудников. Сюда Гасдрубал перебрался из-под Сагунта, ставшего