Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Семенов, чуть не плача, развернулся и почти бегом скрылся в толпе. Шаповалов проводил его тяжелым взглядом и глубоко, шумно вздохнул.

«Мастер», — горько усмехнулся он про себя. — «Какой я к черту Мастер-целитель, если не могу справиться с этим бесконечным потоком? Не могу научить этих желторотых птенцов базовым, очевидным вещам? Разумовский… видит на три шага вперед, предугадывает возможные осложнения, действует на опережение… Как мне его не хватает здесь!»

Впервые за много-много лет Игорь Степанович Шаповалов, заведующий лучшим хирургическим отделением в Муроме, признал про себя горькую правду — без Разумовского Шаповалов был просто очень хорошим хирургом старой школы — умеющим виртуозно резать и шить, но совершенно не способным справиться с пандемией нового, неизвестного типа.

«А сейчас он там, в Муроме, занимается черт знает чем… А мы тут барахтаемся как слепые котята в ведре с водой. Тонем. Просто тонем в этом бесконечном потоке больных».

— Мастер Шаповалов! МАСТЕР ШАПОВАЛОВ! — к нему подбежала медсестра, молодая девушка лет двадцати трех с выбившимися из-под защитного капюшона прядями русых волос, которые прилипли ко лбу от пота. Ее глаза за защитными очками были огромными от ужаса. — Срочно! Там ребенок! Судороги!

Шаповалов моментально переключился.

Вся усталость, вся ярость, все горькие мысли о Разумовском и собственной беспомощности испарились, сметенные ураганом профессионального рефлекса.

Его мозг, отточенный тридцатью годами работы в экстренной хирургии, включился автоматически.

— Возраст? — он уже двигался в указанном направлении, его тяжелая фигура властно рассекала толпу страждущих.

— Три года! Мальчик!

— Температура? — голос его стал резким, отрывистым, как лай сторожевого пса.

— Сорок один и три!

— В анамнезе судороги были?

— Мать говорит — нет, первый раз!

— Фебрильные судороги на фоне гипертермии! — поставил диагноз Шаповалов на ходу, даже не видя пациента. — Классическая картина у детей до пяти лет! Несите диазепам! В микроклизме, готовый раствор, дозировка — пять миллиграммов! И жаропонижающее — парацетамол в свечах, сто пятьдесят миллиграммов! Нурофен сироп вдобавок — пять миллилитров! БЫСТРО!

Они пробирались через плотную, стонущую толпу, бесцеремонно расталкивая людей плечами.

У широкого окна, на подоконнике, застеленном чьей-то грязной курткой, лежал ребенок. Мальчик был в состоянии тонического напряжения — все его маленькое тельце было сведено судорогой, спина выгнута дугой, голова запрокинута назад.

Глаза закатились, видны были только пугающие белки. Изо рта, сжатого в гримасе, текла пенистая слюна с примесью крови — очевидно, прикусил язык.

Мать — молодая женщина лет тридцати в испачканной рвотой ребенка блузке — держала его, сама едва стоя на ногах от усталости и животного ужаса.

— Доктор! Спасите! Он умирает! Сашенька, сыночек, не умирай!

— Положите его на бок! — скомандовал Шаповалов, тяжело опускаясь на колени рядом, не обращая ни малейшего внимания на грязный, затоптанный пол. — Немедленно! Голову тоже набок, чтобы не захлебнулся слюной и рвотными массами!

Он быстро, профессионально осмотрел ребенка.

Пульс на тонкой сонной артерии — частый, под сто шестьдесят ударов в минуту, но ритмичный. Дыхание — поверхностное, хриплое, но есть. Кожа горячая, сухая — верный признак критической гипертермии. Сыпи на теле нет — хороший знак, скорее всего, не менингит.

«Классические фебрильные судороги. Не эпилепсия — при эпилепсии такой температуры не было бы. Прогноз, как правило, благоприятный, если быстро купировать приступ и сбить температуру».

Медсестра, задыхаясь, принесла лекарства.

Шаповалов сам, отстранив ее дрожащие руки, взял микроклизму с диазепамом. Он не доверял молодым и неопытным в такой критической ситуации. Его движения были отработанными, уверенными, почти грубыми — тысячи раз он делал подобное за свою долгую карьеру.

— Через минуту-полторы отпустит, — сказал он матери, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно, как голос бога. — Это реакция незрелой нервной системы на очень высокую температуру. Это не эпилепсия и не повреждение мозга. Фебрильные судороги выглядят страшно, но обычно проходят без каких-либо последствий.

— Правда? — женщина вцепилась в его руку, ее ногти впились в ткань комбинезона. — Он будет нормальным? Он… он не останется инвалидом?

— Если это простые фебрильные судороги — а все указывает именно на это — то никаких последствий не будет. У пяти процентов абсолютно здоровых детей до пяти лет случаются такие эпизоды при высокой температуре.

И действительно.

Не прошло и сорока секунд, как мышцы ребенка начали медленно расслабляться. Сначала разжались маленькие, сжатые добела кулачки. Потом расслабилась спина, и он обмяк.

Дыхание стало глубже, ровнее. Еще через двадцать секунд мальчик тихо захныкал — отличный знак, сознание возвращается.

— Мама… — слабо, почти не слышно позвал ребенок.

— Сашенька! Сыночек! — женщина разрыдалась, на этот раз от облегчения, прижимая к себе обмякшее тельце.

— В педиатрию, — распорядился Шаповалов, тяжело поднимаясь с колен. — Палата интенсивного наблюдения. Медсестра, организуйте транспортировку.

— Спасибо, мастер! Спасибо вам огромное! Вы спасли моего мальчика!

Женщина, рыдая, попыталась поцеловать ему руку. Шаповалов резко отдернул ее — не из брезгливости, а из холодного профессионального расчета. Не время для сантиментов и обмена микрофлорой.

— Это моя работа, — буркнул он и, не теряя ни секунды, уже высматривал в толпе следующего критического пациента.

Его взгляд упал на каталку в дальнем, темном углу, почти полностью накрытую больничной простыней. Что-то в абсолютной, неестественной неподвижности этой фигуры…

Он подошел, резким движением приподнял край простыни. Под ней лежал мужчина лет пятидесяти. Типичная славянская внешность, широкое, обветренное лицо, рабочие руки с въевшейся грязью под ногтями и старыми мозолями.

Глаза были широко открыты и смотрели в грязный потолок совершенно невидящим, стеклянным взглядом.

Шаповалов достал из кармана маленький фонарик и посветил ему в глаза.

Зрачки, расширенные до предела, не реагировали на свет. Кожа приобрела характерный восковой, серо-желтый оттенок. На шее уже проступили трупные пятна — фиолетовые, багровые, не исчезающие при надавливании.

Трупное окоченение уже началось — челюсть была плотно сведена.

— Это что за безобразие? — Шаповалов резко повернулся к проходящему мимо санитару — пожилому мужчине с усталым, безразличным лицом.

— А, это… — санитар даже не удивился. — Привезли часа два назад. Уже мертвый был, но родственники требовали реанимацию. Кричали, что мы лекари-убийцы.

— Быстро в морг, бестолочь! — закричал Шаповалов. — Он же скоро разлагаться начнет такими темпами. Родственники у него! А вы здесь на что?

Санитар тут же засуетился, хватаясь за каталаку.

Следующие два часа слились в один бесконечный, изматывающий конвейер. Шаповалов метался по приемному покою как генерал по