"Фантастика 2026-164". Компиляция. Книги 1-32 - Дмитрий Ромов

сыск пошел, потому что с детства привык за шкирку таскать тех, кто на дне живет. Ему за деньги не надо, ему бы подраться, да и с Косым у него давние счеты. А еще он детей в обиду не дает — сам из сирот.

—Договоришься? — Михаил подался вперед.

—Договорюсь, — пообещал Федор. — Они оба в Нижнем Кроме живут. Сейчас посыльного к ним отправим, если не к вечеру, то завтра утром они прибудут.

—Еще день в минусе, — вздохнул Михаил. Переживал он за Ваню, будто за родного сына.

К тому же лже-молочник больше не появлялся у дверей дома Горских. И это настораживало.В полдень Боярышников сам навестил Михаила. С ним было двое.

Первого — Сыча, Михаил разглядел не сразу. Маленький, юркий, с невыразительным лицом, он словно растворялся в полумраке, и только цепкий взгляд выдавал в нем проницательного человека, привыкшего видеть больше, чем говорят. Одет Сыч был в тёмный армяк, из-под которого выглядывал потертый мундир сыскного ведомства.

Второй — Кнут, оказался полной противоположностью. Высокий, широкоплечий, с грубым лицом в шрамах от оспы, и тяжелый взгляд человека, привыкшего решать вопросы кулаками. Огромные ручищи, покрытые цыпками и ссадинами, говорили о том, что владелец их не привык сидеть без дела. При этом двигался Кнут с неожиданной для его комплекции легкостью, видно, сказывалась привычка к облавам в трущобах.

—Знакомься, — Боярышников кивнул на спутников. — Сыч и Кнут. Лучшие в своем деле.

—Бывшие лучшие, — поправил Кнут, усаживаясь на лавку за кухонным столом. — Нас из сыска поперли, когда новый начальник пришёл. Своих хотел привести.

—А мы не гордые, — добавил Сыч, и в его тихом голосе послышалась усмешка. — За деньги и по старой памяти любую работу сделаем. Рассказывай, что за дело.

Михаил повторил все, что знал: про банду, про дом, про Ваню, про Косого и его подельника Штыря.

—Косого знаю, — Кнут хмыкнул. — Хитрый подлец, а Штырь, хоть и здоровенный, но туповатый. Если тихо взять, то не успеет и пикнуть.

—Тихо не получится, — возразил Сыч. — Если двое караулят внизу, еще двое-трое точно наверху. Шум поднимем, пока разберемся, мальчишку прирезать могут.

Дарья, тихо вошедшая и задержавшаяся у порога кухни, всплеснула руками, да и опустилась на лавку возле печки, когда Михаил бросил на нее грозный взгляд.

—А если через черный ход? — предложил Боярышников.

—Засов может быть, — предположил Михаил.

—Это не проблема, — Сыч достал из-за пазухи сверток, развернул — и на свет явились тонкие отмычки, крючки и прочий инструмент, от которого у Михаила глаза на лоб полезли. Мелькнул и тут же исчез в складках одежды какой-то темный браслет — видно, припасено было и кое-что посерьезнее.— Я такие штуки за минуту открываю.

—Дальше что? — спросил Кнут. — Заходим, вяжем караульных на первом этаже, а после идем на второй. Вот там труднее все будет, поэтому надо без шума.

—Наверху могут проснуться, слышимость в таких домах сам знаешь какая, — нахмурился Боярышников.

—Значит, надо, чтобы не проснулись, — в голосе Кнута прозвучала мрачная решимость.

Михаил понял, что они задумали, и внутри все похолодело.

—Без смертоубийства, — твердо сказал он. — Нам мальчишку спасать, а не трупы прятать. Если убьем кого — сыск на ноги поднимется, хозяев еще затаскают по допросам. Нельзя.

Кнут недовольно поморщился, но Сыч согласно кивнул.

—Дело говорит. Убивать ни к чему. Оглушить — и хватит. Спихнуть в подвал, запереть — пусть сами потом выпутываются.

—А еще лучше сыску сдать мерзавцев, — Кнут усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное.

Но операцию снова пришлось отложить. Кнут и Сыч сами решили отправиться в Кочки, чтобы выяснить, перевезли уже мальчишку или оставили на прежнем месте. Михаила с собой не взяли, объясняя, что они отлично знают трущобы и Михаил будет только мешать. Он не обиделся, понимал, что бывшие сыскари правы. Слуге ничего не оставалось, как молча скрипеть зубами и отсчитывать еще один день.

И лишь вечером друзья Боярышникова вместе с Федором явились в дом Горских.

—Не перевезли они мальчишку, — хмыкнул Кнут. — Видимо, считают, что никто к ним не сунется. Так уверены, что страх потеряли. Давайте составлять план. Косой к трем часам ночи обычно пьян, до утра будет дрыхнуть. Я этих шакалов знаю.

Они обсудили детали: кто заходит первым, кто страхует. Решили брать с собой веревки, кляпы и пару артефактных фонарей, свет которых легче всего было приглушить, если понадобится.

—В три часа ночи выступаем, — подвел итог Боярышников.

Михаил выдохнул. Он старался не думать, что может что-то не получиться. Велел Дарье все к приходу мальчишки обустроить в комнате Параши. Повариха, когда узнала про Ваню, долго еще охала и ахала, а служанку называла глупой девкой.

—Что ж мы, звери какие, или Арсений Петрович с Алисой Арсеньевной? — причитала Дарья, пока Михаил не выдержал и не гаркнул на надоедливую бабу. Та и замолчала.

Ночь выдалась темная, хоть глаз выколи. Луна спряталась за тяжелыми тучами, и только редкие фонари на окраинах Веретьеворазгоняли мрак. Кочки встретили их отвратными ароматами. Это первое, что отметил Михаил, когда они ушли с основной дороги и углубились в лабиринт узких улочек, петлявших между покосившимися заборами и покореженными временем избами. Запахи здесь были тяжелыми и въедливыми: смесь кислой капусты, дешевого табака, нечистот и еще чего-то сладковато-гнилостного. От этой вони к горлу подступала тошнота.

Мужчины свернули в переулок, где дома стояли так тесно, что, протянув руку, можно было коснуться сразу двух стен. Кое-где между ними были натянуты веревки с тряпьем, и мокрые лохмотья хлестали по лицам, оставляя на коже липкий, холодный след. Где-то наверху плакал ребенок, и этот плач, казалось, разрывал ночную тишину на части.

Михаил шел за Кнутом, стараясь ступать бесшумно, хотя внутри все колотилось в каком-то диком, первобытном ритме. Боярышников замыкал шествие, Сыч растворился впереди — его не было видно, но Михаил знал: тот уже на месте, оценивает обстановку и следит, чтобы никто не застал их врасплох.

—Стой, — Кнут поднял руку, и все замерли.

Дом возник из темноты неожиданно — двухэтажная развалюха с покосившимся крыльцом и заколоченными окнами. Только на втором этаже тускло мерцал свет, пробиваясь сквозь грязные стекла. Где-то внутри слышались голоса — грубые, пьяные, сдобренные матом. Какие-то бочки и груды хлама темнели во дворе, создавая узкий проход к двери, возле которой замер Сыч.

—А теперь слушайте сюда, —