Старообрядцы Урала. Невьянская башня, казачья кругосветка и демон Самора - Елена Данилко

власти. Поначалу уходили в ближайшие обители, поодиночке или небольшими семьями, но уже после 1919 г. переселенческое движение выплеснулось за знакомые пределы — дальше, в Сибирь и Приморье. Оно вобрало в себя жителей скитов, старообрядческие семьи из уральских сел, деревень и рабочих поселков. Со временем часть переселенцев отправилась еще дальше — в Маньчжурию, Китай, Латинскую Америку… Некоторые потом вернулись.

Большинство монахинь женского Никольского монастыря в 1924 г. перебрались из Миасса в Сибирь, в Томскую область. Близ ныне уже не существующей д. Шуделька они образовали новую обитель, но в 1933 г. скит был разорен. Какое-то время инокини спасались в тайге, а затем вернулись в Миасс и расселились по несколько человек в отдельных домах — кельях[56].

Инокини Никольского женского монастыря близ г. Миасса. Фотография неизвестного автора, 1951 г.

Архив Покровского храма, г. Миасс, Челябинская обл., Россия. Цит. по Данилко Е. С. Старообрядчество на Южном Урале: очерки истории и традиционной культуры. © Уфа, издательство «Гилем», 2002

Благодаря этому «монастырю в миру» в местной общине в советские годы сохранились важные для старообрядческой традиции знания: церковная грамотность, знаменное пение, навыки изготовления лестовок и даже расчет пасхалии по руке.

Советское время

Антирелигиозная кампания советской власти набирала обороты постепенно. Наиболее разрушительной для уральских старообрядцев она стала после 1929 г. Ужесточились обязательная регистрация религиозных объединений и условия содержания церквей и молелен. Старообрядцам иногда приходилось самим отказываться от своих зданий, но чаще их просто отбирали под школы, клубы, красные уголки и разные хозяйственные нужды.

Подобные мероприятия оформлялись как решения собраний трудящихся, и из постановления президиума Челябинского городского совета, к примеру, следует, что расторжения договора со старообрядцами потребовали 37 тысяч местных жителей[57].

Освобожденные таким образом помещения далеко не всегда использовались рационально. Часто молитвенные здания (и старообрядческие, и принадлежащие официальной церкви) просто разрушали. Вычленить из сохранившейся статистики именно старообрядческие храмы нереально, но масштабы кампании оценить можно: в Челябинской области национализировали 149 часовен, для 38 из них нашли применение, остальные были сломаны либо пустовали. В Златоусте из 20 конфискованных зданий разрушили 19[58].

Интересно: церковь старообрядцев белокриницкого согласия в Уфе забрали под предлогом, что в этом доме останавливался вождь мирового пролетариата Ленин.

В 1900 г. он действительно дважды приезжал в Уфу, чтобы навестить сосланную сюда свою жену Н. К. Крупскую.

Оцените иронию: трудящиеся и студенты на митингах требовали ликвидации церкви, «кощунственно расположенной на святом месте»[59]. Старообрядцы попытались отстоять здание, объясняли, что квартира вождя находилась совсем по другому адресу, подали ходатайство, но это не помогло.

Поводом для изъятия у верующих культовых зданий нередко выступала малочисленность старообрядческих общин. Она легко объяснима: в 1930-х гг. начались массовые репрессии. Формулировка из дела о передаче колхозу церкви в с. Гилево Благовещенского района (ныне Башкортостан): «Отсутствие верующих старообрядцев, которых часть раскулачены и высланы, часть разъехались»[60] — красноречиво описывает ситуацию на Урале в целом. Старообрядцев преследовали за религиозные убеждения, социальное происхождение, принадлежность к зажиточным слоям населения — купечеству и кулакам.

Интересно: в период репрессий старообрядческие писатели продолжали создавать исторические произведения.

В 1944 г. старообрядец П. А. Мельников написал «Историю старыя веры в Златоусте и округе». В соответствии с существующей историографической традицией автор начал сочинение с обоснования древности и преемственности своей общины от «святых отец», а продолжил биографиями 15 златоустовских поморских наставников.

Биографии краткие, емкие, в них нет ярких эпитетов или изощренных литературных приемов, но создается удивительно точное описание, вызывающее эмоциональный отклик у читателей. Вот, например, так он пишет о своем отце, Александре Трофимовиче: «…когда расстреляли у него сына, то он сильно плакал, приговаривал слова царя Давида: “Сыне мой, Авессаломе, Авессаломе, мой сыне”. Когда нашли его и похоронили, тогда только утешился. В 1930 году его арестовали и вывели из дома и сослали в Обдорский край, и жил там два с половиной года, потом пустили его сыну на поруки, и жил в Златоусте два с половиной года. По смерти Байдосова А(лександра) В(асильевича) был избран в настоятели, но был настоятелем 1 год с небольшим, а всего настоятельствовал 37 лет. Помер от воспаления легких, болел всего девять суток. Скончался в кругу своих 13 ноября 1935 года. Был человек начитанный, имел много книг, выходил на беседы с миссионерами»[61].

Религиозная оттепель, которая началась осенью 1943 г., уральского старообрядчества коснулась минимально. В одном только Оренбуржье верующие подали около 20 заявлений о регистрации старообрядческих общин (в г. Бугуруслане, селах Мухраново, Елатомка, Сергеевка, Илек и др.), но ни одно из них не было удовлетворено по самым разным причинам — из-за отсутствия либо непригодности помещений, неправильного оформления документации, неразборчивости подписей.

Бугурусланские старообрядцы продолжили бороться за официальное признание их общины и в последующие годы. Только в период с 1945 по 1951 г. ими было подано 26 заявлений в местный Совет религиозных культов. Сохранились письма, адресованные непосредственно членам Верховного Совета СССР и даже самому Сталину, но долгожданное разрешение было получено только в 1982 г.[62]

За долгие годы после церковного раскола старообрядческие общины накопили огромный опыт выживания — адаптации к недружелюбному социальному контексту. Но советское время оказалось, пожалуй, самым серьезным испытанием: разрушались социальные связи, изменялся весь жизненный уклад и повседневные практики (у старообрядцев они неотделимы от религиозных). И все же к концу ХХ в. на Урале сохранились все старообрядческие согласия. Может, не такие многочисленные и организованные, как в период золотого века, но растущие, динамичные и социально активные.

Глава 2. Религиозные практики и быт

В современных гуманитарных исследованиях существует понятие «проживаемая религия». Оно появилось благодаря работам американских религиозных историков Д. Холла (р. 1936) и Р. Орси (р. 1953), социолога Н. Аммерман (р. 1950) и многих других. Исходя из того, что религия существует не только в храмах, но и на кухне, на работе, в соцсетях, ученые предложили сместить фокус с официальных доктрин к более «земным» вещам — к тому, как люди интерпретируют свою веру, как используют предметы и выстраивают связь с пространством, как молятся и отмечают праздники.

То есть современные исследователи рассматривают религию не как статичный набор правил, а как динамичный процесс создания смысла в обыденной жизни. Мы последуем предложенной тенденции и осветим религиозную повседневность уральских старообрядцев: от посещения храмов до домашних молитв, от взаимодействий с соседями до отношений внутри семьи.

Старообрядческие храмы

Архитектура старообрядческих молитвенных зданий на Урале определялась как внешними обстоятельствами, так и внутренними идеологическими установками. В течение долгого времени (с конца ХVIII и почти до конца XIX в.) действовал запрет на «публичное оказательство раскола»: старообрядцам не разрешалось звонить в колокола,