Развод в 55: Адвокат, защищайся сам! - Ксения Соболева

она нагибалась к чужим старым ногам, поправляла липучку и терпеливо объясняла женщине, что нельзя идти по лестнице одной, Вадим где-то уже строил другую жизнь. Возможно, Кира в это время выбирала ему костюм для нового эфира. Возможно, они ужинали после съёмок. Возможно, он возвращался ночью в этот дом, ложился рядом и спал тем самым богатырским сном, которым Татьяна ещё совсем недавно почти любовалась.

Она оставила тапочки на месте и прошла в гостиную. Кресло Галины Павловны стояло у окна с повёрнутой к саду спинкой, как стояло всегда. Подлокотники были протёрты до гладкости именно там, где старуха держалась пальцами, поднимаясь, а справа на ткани осталось маленькое светлое пятно после раствора, которым Татьяна однажды пыталась отмыть разлитое лекарство. На низком столике лежали очки в футляре и старый журнал, который Галина Павловна уже не могла читать последние два года. Татьяна почему-то подошла, открыла футляр и посмотрела на очки, словно проверяла, на месте ли они. Потом заметила пластиковый контейнер для таблеток, прозрачный, с семью разноцветными крышками, на которых маркером собственноручно написала: «утро», «день», «вечер». В последние месяцы система усложнилась настолько, что Татьяна приклеивала дополнительные бумажки, ставила будильники и всё равно каждый раз боялась ошибиться.

Она подняла контейнер, повертела в руках и открыла понедельник. Внутри ничего не было. Татьяна сама выбросила лекарства после смерти свекрови, а коробку почему-то оставила, вымыла, высушила и поставила обратно на привычное место. Теперь прозрачные отделения казались нелепыми маленькими комнатами, из которых жильцы съехали, но хозяин всё ещё не решился сменить замки. Она закрыла крышку и поставила контейнер обратно. В голове вдруг возникла совершенно идиотская мысль: Галина Павловна умерла вовремя для Вадима. Татьяна тут же почувствовала отвращение к самой себе, будто предала не мужа, а умершую женщину. Люди не умирают вовремя для собственного сына. Болезнь не знает расписания рекламных кампаний, а смерть старой женщины нельзя связывать с чужой изменой только потому, что сегодня всё остальное оказалось ложью.

Тёмно-синюю папку она положила на обеденный стол и ушла переодеваться. В спальне всё ещё лежала незаправленная половина кровати Вадима, на тумбочке стоял стакан воды, оставленный утром, а поверх комода валялась снятая вчера рубашка. Татьяна некоторое время смотрела на неё. Раньше она непременно подняла бы рубашку, проверила карманы и бросила в корзину для стирки. Сейчас вещь почему-то вызывала почти физическое раздражение, но она всё равно подняла её. Привычка оказалась быстрее ярости. Татьяна уже дошла до ванной, прежде чем поняла, что делает, остановилась посреди комнаты, посмотрела на скомканную ткань в руке и вернулась. Она положила рубашку точно туда, где та лежала, расправив её так, чтобы Вадим не смог решить, будто жена просто не заметила беспорядка.

Бежевое платье оказалось тесным под мышками после долгого дня, и Татьяна с облегчением переоделась в домашние брюки и свободный серый джемпер. Она долго умывалась, стирая грим ватными дисками, пока на зеркале постепенно не появилось привычное лицо: морщинки вокруг глаз, бледная кожа, чуть опущенные уголки губ. Гримёрша сегодня сделала её моложе, камера добавила света, а в реальности перед Татьяной стояла женщина пятидесяти пяти лет, которая семь лет почти не принадлежала самой себе, а теперь неожиданно обнаружила, что и будущее её тоже распределили без участия владельца. Она провела пальцами по щеке и вспомнила Киру. Тридцать девять, может быть сорок. Хорошая фигура, ухоженные руки, уверенность человека, который знает, что утром наденет, где будет вечером и кому позвонит, если ему что-то понадобится. Татьяна попыталась представить их рядом — Вадима и Киру — не в студии, а где-нибудь в ресторане, в гостинице, в постели, и тут же отвернулась от зеркала. Фантазия послушно дорисовала бы всё недостающее, а ей пока хотелось сохранить хотя бы способность дышать без необходимости представлять чужое тело рядом с телом мужа.

На кухне она включила чайник, затем передумала и открыла холодильник. Внутри стояла кастрюля куриного супа, который она сварила вчера, упаковка сыра, нарезанные овощи и всё тот же творог для давно умершей женщины. Татьяна достала суп, поставила кастрюлю на плиту и только после этого остановилась. Зачем? Она не была голодна. Вадим неизвестно когда вернётся. Руки снова сами начали готовить привычный вечер, словно достаточно было исполнить последовательность старых действий и всё произошедшее в студии окажется дурной сценой из чужой жизни. Татьяна выключила конфорку ещё до того, как суп успел нагреться, вернула кастрюлю в холодильник и закрыла дверцу сильнее, чем нужно.

Телефон она достала только теперь. Сообщений было больше тридцати, но сверху находилось одно от Дарьи, присланное сорок минут назад: «Мам, ты дома? Дай знать, как доедешь». Татьяна смотрела на эти слова долго. В них не было ни вопроса о съёмке, ни восклицательных знаков, ни обычной Дарьиной привычки прислать два сообщения подряд, вторым исправив опечатку в первом. Просто «дай знать». Несколько недель, сказал Вадим. Дочь знала несколько недель. Значит, когда позавчера Дарья звонила и жаловалась, что ребёнок весь вечер толкается, она уже знала. Когда спрашивала, не поедут ли родители после Нового года куда-нибудь вместе, знала. Когда три дня назад прислала матери фотографию детской кроватки и написала: «Папа сказал, оплатит», — тоже знала.

Татьяна набрала: «Дома», но отправлять не стала. Стерла. Потом написала: «Да, приехала». Снова стёрла. Какая разница, каким образом отвечать дочери, которая способна несколько недель молчать о разводе родителей? Впрочем, в следующее мгновение пришла другая мысль, не менее неприятная: а что именно сказала Дарье она сама за последние недели? Пять раз спросила про давление, один раз забыла перезвонить после обследования, дважды рассказывала, что надо наконец разобрать вещи бабушки. Возможно, Дарья ждала разговора. Возможно, не знала, как начать. Возможно, Вадим просил молчать. Татьяна не хотела оправдывать дочь раньше, чем услышит её, но и обвинять человека, не зная ничего, тоже было слишком похоже на то, что сегодня уже сделал муж.

Она всё-таки отправила короткое: «Я дома». Ответ пришёл почти мгновенно: «Хорошо. Позже наберу». Татьяна положила телефон экраном вниз и подошла к окну. На улице постепенно темнело, мокрый сад стал почти чёрным, в стекле всё ярче отражалась кухня. В отражении рядом с женщиной у окна находился огромный стол на восемь человек, который Вадим настоял купить, потому что «семья должна собираться нормально, а не толкаться локтями». За последние два года они ни разу не сидели за ним восьмером. Даже на юбилей Галины Павловны приехали всего шестеро, и старуха через десять минут потребовала, чтобы все чужие ушли из её дома.

Папка