Развод в 55: Адвокат, защищайся сам! - Ксения Соболева

уехать больше чем на несколько дней. Нельзя спонтанно пригласить людей. Нельзя нормально запланировать отпуск. Мы спали с открытой дверью, потому что ты должна была услышать, если она встанет. Ты могла посреди разговора уйти, потому что тебе показалось, что она зовёт. Я это понимал. Я не обвиняю тебя.

— Как великодушно.

— Опять начинаешь.

— Продолжай.

Вадим помолчал, затем заговорил уже медленнее.

— Ты полностью растворилась в её болезни. Я постепенно перестал понимать, где в этом всём нахожусь я. Не как сын, а как твой муж. Потом перестал ждать, что что-то изменится. Это произошло не за один день.

Татьяна посмотрела на него и впервые за вечер почувствовала не злость, а нечто куда более болезненное. Вадим говорил серьёзно. Он действительно считал себя оставленным. Семь лет жена ухаживала за его матерью, а муж переживал, что перестал занимать достаточно места в её жизни.

— Ты мог помочь мне, — произнесла Татьяна тихо.

— Я помогал.

— Нет. Ты оплачивал.

— А кто должен был оплачивать всё это? — Вадим повысил голос. — Лекарства, врачей, сиделок, этот дом, машину, обследования? Деньги, по-твоему, появлялись сами?

— Я не говорю, что ты ничего не делал.

— Именно это и звучит.

— Я говорю, что когда я тонула, ты стоял на берегу и объяснял, сколько стоил спасательный круг.

Вадим покачал головой.

— Красиво. Только неправда.

— Тогда скажи, сколько ночей за последний год её жизни ты провёл с матерью сам.

Он не ответил.

Татьяна подождала.

— Неделю хотя бы наберём?

— У меня была работа.

— У меня тоже когда-то была.

— Ты сама решила уйти.

— Потому что кто-то должен был быть здесь.

— И я никогда тебя не заставлял!

Последняя фраза прозвучала громко. Вадим сам услышал это и замолчал. Татьяна посмотрела на него долгим взглядом.

— Нет, — согласилась она. — Не заставлял. Ты просто каждый раз объяснял, почему не можешь ты.

В кухне снова стало тихо. На плите остывала кастрюля, крышка оставила мокрый круг на столешнице, как и всегда, а хлебный пакет действительно остался открытым. Татьяна вдруг заметила это и едва не рассмеялась от усталости. Даже сейчас Вадим умудрился исполнить весь привычный вечер до мельчайших деталей.

— Я не хочу переписывать нашу жизнь так, будто ты была несчастной пленницей, а я семь лет развлекался, — произнёс он наконец. — Это несправедливо. У нас были хорошие годы. И во время маминой болезни тоже.

— Были.

— Я любил тебя.

Татьяна подняла глаза.

— В прошедшем времени.

Вадим поджал губы.

— Да. Наверное, если говорить честно.

Слово «любил» оказалось больнее признания в измене. Возможно, потому что измена подразумевала действие, поступок, за который можно злиться. Прошедшее время просто закрывало дверь. Татьяна несколько секунд смотрела на мужа, а затем почувствовала наконец первые слёзы. Они подступили быстро, горячо, совершенно не вовремя. Она не позволила им выйти, моргнула, перевела взгляд на окно и увидела собственное отражение рядом с отражением Вадима. Два человека за столом. Со стороны всё ещё супруги.

— И ты считаешь себя порядочным? — спросила она, когда голос снова стал ровным.

Вадим не понял вопроса или сделал вид.

— В каком смысле?

— Во всём этом. Ты действительно думаешь, что поступил правильно?

Он выдохнул.

— Я думаю, что поступаю порядочнее очень многих мужчин в подобной ситуации.

Татьяна повернулась к нему.

— Вот даже как.

— Да, — неожиданно твёрдо ответил Вадим. — Я мог просто уйти. Мог снять квартиру, начать жить с Кирой, а тебе прислать документы. Мог перестать оплачивать всё, мог годами воевать за каждую вещь. Я этого не делаю. Я оставляю тебе машину, предлагаю жильё, выплаты, не требую немедленно освободить дом. Я хочу, чтобы ты жила нормально.

— В квартире, которую ты подобрал.

— Хорошей квартире.

— На сумму, которую ты назначил.

— Более чем достаточную.

— После того как ты решил, что дом твой.

— Мы можем обсуждать детали.

— Но не сам принцип.

Вадим развёл руками.

— Дом нужен мне. Тебе он объективно не нужен.

— Ты всё время говоришь за меня.

— Потому что сейчас ты не способна оценивать ситуацию спокойно.

Татьяна медленно закрыла глаза и снова открыла.

— Знаешь, чего я никак не могу понять? Ты разводишься со мной, потому что считаешь, что мы давно перестали быть близкими людьми. Но при этом уверен, что лучше меня знаешь, какой дом мне нужен, сколько денег мне достаточно и какую версию моего развода мне следует рассказывать окружающим.

— Потому что я не хочу, чтобы ты совершила ошибки из обиды.

— А если я хочу совершить собственные ошибки?

Вадим посмотрел на неё устало.

— Через несколько месяцев ты поймёшь, о чём я сейчас говорю.

— Разумеется. Ты ведь уже знаешь, что я буду думать через несколько месяцев.

— Тань…

— И что почувствую завтра. И сколько мне нужно денег. И где я должна жить. И о чём говорить Дарье. Удивительно, что тебе вообще понадобилась моя подпись. Можно было поставить самому, ты же всё уже решил.

На последней фразе Вадим неожиданно замер. Совсем ненадолго, но Татьяна заметила. Тогда она ещё не поняла, почему простая насмешка вызвала такую реакцию, однако память привычно сохранила эту секунду: его взгляд на папку, короткое движение пальцев по столу и мгновенно вернувшееся спокойствие.

— Твоя подпись нужна, — сказал он. — Поэтому я и дал тебе время.

— Семьдесят два часа.

— Для предварительного согласия.

— Я помню.

В этот момент завибрировал телефон. Татьяна посмотрела на экран. Дарья.

Сердце неприятно дёрнулось.

— Ответь, — сказал Вадим, снова потянув к себе тарелку. — Она переживает.

Татьяна перевела взгляд с телефона на мужа.

— Ты ей сказал, что я знаю?

Вадим сделал короткую паузу.

— Написал после разговора.

— Конечно.

Телефон продолжал вибрировать. Татьяна взяла его и вышла из кухни, не желая говорить с дочерью под взглядом Вадима. Прошла в гостиную, но там кресло Галины Павловны оказалось слишком близко, поэтому двинулась дальше, в маленький кабинет, который когда-то был её рабочей комнатой. Теперь здесь стояли коробки, старый принтер и несколько папок с медицинскими документами свекрови. Татьяна закрыла дверь и только тогда ответила.

— Да, Даш.

На другом конце несколько секунд слышалось только дыхание. Потом дочь произнесла осторожно:

— Мам, ты как?

Простой вопрос едва не сломал всё