Развод в 55: Адвокат, защищайся сам! - Ксения Соболева

— Спасибо, — ответил Вадим автоматически, открыл холодильник и только после этого, видимо, услышал собственное слово. Он нашёл банку, поставил на стол и нахмурился. — Я понимаю, что тебе больно. Но бытовая война не поможет никому.

— Войны пока нет. Ты спросил, где горчица, я ответила.

— Вот именно этот тон я имею в виду.

Татьяна села напротив папки и посмотрела на мужа.

— А каким тоном жена должна обсуждать горчицу в день знакомства с любовницей мужа? У вас на курсе есть рекомендации?

Вадим с шумом поставил банку на стол.

— Не называй Киру любовницей вот этим дешёвым словом.

— А каким словом её называть?

— Женщина, с которой у меня отношения.

— Чудесно, — Татьяна медленно кивнула. — Намного благороднее. Женщина, с которой у моего мужа отношения, пока он живёт со мной в одном доме. Действительно, сразу всё звучит приличнее.

Он несколько секунд смотрел на неё, потом открыл кастрюлю и всё-таки включил плиту. Запах вчерашнего куриного бульона постепенно начал заполнять кухню, до странности обычный и домашний. Вадим достал тарелку, положил ложку, отрезал хлеб. Татьяна следила за его движениями и думала, что знает каждое из них. Он всегда отрезал слишком толстый кусок, потом съедал половину и оставлял остаток на тарелке. Никогда не закрывал пакет хлеба сразу. Ставил крышку кастрюли внутренней стороной прямо на стол, оставляя мокрый круг, который потом вытирала она. Тридцать лет близости состоят именно из таких вещей гораздо больше, чем из свадеб, путешествий и фотографий.

Вадим налил суп и сел напротив. Папку он отодвинул чуть в сторону, чтобы освободить место тарелке. Документ о конце брака соседствовал с горчицей, хлебом и солонкой, будто так ему и полагалось.

— Ты хочешь спросить что-то конкретное — спрашивай, — произнёс Вадим, размешивая суп. — Только без бессмысленных взаимных оскорблений. Я отвечу настолько честно, насколько сейчас возможно.

Татьяна посмотрела на него.

— Когда началось?

Ложка остановилась над тарелкой всего на мгновение.

— Я уже сказал, что не хочу обсуждать подробности сегодня.

— Это не подробность. Я не спрашиваю, в какой гостинице вы впервые переспали. Я спрашиваю, сколько времени мой муж жил со мной и имел отношения с другой женщиной.

Вадим положил ложку обратно.

— Какой ответ тебе поможет? Год? Полгода? Два? Что после этого изменится?

— Я хотя бы узнаю, какой кусок собственной жизни мне теперь надо пересмотреть.

— Вот именно поэтому я не хочу называть даты, — раздражение быстро вернулось в его голос. — Ты начнёшь разбирать каждый день, каждую поездку, каждый вечер и искать там доказательства. Это унизительно прежде всего для тебя самой.

— Как удобно. Ты изменял, а унижусь я, если захочу узнать когда.

— Я не сказал этого.

— Ты только что именно это сказал.

Вадим отложил ложку окончательно и сцепил пальцы перед тарелкой.

— Хорошо. Давай попробуем иначе. Наши отношения с Кирой появились тогда, когда наш с тобой брак уже фактически закончился. Не юридически, не формально, но как отношения мужчины и женщины.

Татьяна почувствовала, как внутри поднимается знакомая холодная злость.

— Дату.

— Тань.

— Дату, Вадим.

— Я не буду сейчас устраивать допрос.

— Потому что ты адвокат, а допрашивать привык сам?

Он резко поднял глаза.

— Потому что это ничего тебе не даст.

— Тогда назови. Если ничего не даст, тебе нечего бояться.

Несколько секунд они молчали. Вадим первым отвёл взгляд, взял хлеб, откусил и стал жевать, будто решил, что разговор можно просто переждать. Татьяна наблюдала за ним, и собственное спокойствие удивляло всё сильнее. Она представляла измену совсем иначе. В дешёвых сериалах женщина кричит, швыряет чашку, требует чемодан и немедленно выгоняет мужчину из дома. В настоящей кухне муж спокойно ест вчерашний суп, а жена смотрит, как он жуёт, и пытается выяснить дату, которая уже существовала в прошлом независимо от того, узнает она её или нет.

— Ладно, — сказал Вадим, проглотив хлеб. — Я не назову сегодня точный момент. Просто потому что точного момента не было. Отношения развивались постепенно.

— Какая удивительная особенность у измены. Она, оказывается, начинается без всякого момента.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Нет, не понимаю.

Он провёл ладонью по лбу.

— Сначала мы работали. Потом стали много разговаривать. Потом поняли, что нам хорошо вместе. Если ты хочешь день, час и минуту, когда всё превратилось из одного в другое, я тебе не назову.

— А когда вы впервые спали вместе, ты помнишь?

Вадим резко отодвинул тарелку.

— Вот это и есть те самые унизительные подробности, о которых я говорил.

— Для кого унизительные?

— Для всех нас.

Татьяна усмехнулась.

— Кира сегодня не выглядела униженной.

— Потому что она умеет вести себя взросло.

Слова прозвучали быстрее, чем Вадим успел их остановить. Татьяна увидела, как он понял ошибку, по тому самому короткому напряжению в глазах, которое столько раз замечала у него в эфирах после неудачного вопроса ведущего. Но отступать он не стал.

— А я, значит, не умею? — спросила она.

— Ты сейчас в шоке, — произнёс Вадим осторожнее. — И имеешь право на любые эмоции. Я говорю лишь о том, что Кира тоже оказалась в непростой ситуации.

Татьяна медленно откинулась на спинку стула.

— Бедная девочка.

— Ей тридцать девять.

— Тогда бедная взрослая женщина.

— Не надо.

— Что именно не надо, Вадим? Жалеть женщину, которая почти два года, год или сколько там у вас получилось, встречалась с женатым мужчиной, а сегодня пришла обсуждать с его женой условия развода? Я пока не знаю правил.

Вадим взял ложку, но есть уже не стал.

— Ты всё сводишь к измене, потому что так проще. Есть виноватый муж, есть любовница, есть обманутая жена. Прекрасная схема, в ней тебе не надо задавать себе никаких вопросов.

— Какие вопросы я должна себе задать?

— Например, когда мы последний раз действительно жили как супруги.

Татьяна замолчала. Не потому что не знала ответа, а потому что слишком хорошо поняла, куда он ведёт.

— Говори.

— Последние годы всё крутилось вокруг мамы, — сказал Вадим, и голос его наконец стал уверенным. Он нащупал привычную почву, объяснение, которое наверняка повторял себе уже много раз. — Весь дом жил по её болезни. Нельзя шуметь вечером. Нельзя