Развод в 55: Адвокат, защищайся сам! - Ксения Соболева

лежала на дальнем краю стола. Татьяна могла открыть её сейчас и прочитать, но боялась не формулировок и даже не цифр. Она боялась увидеть доказательство того, насколько давно Вадим занимался этим. В разговоре всё ещё можно было представить импульсивное решение, кризис, внезапную любовь, человеческую слабость, которой обычно оправдывают то, чему не удаётся подобрать приличного названия. Папка означала работу. Квартиру кто-то подбирал, суммы рассчитывал, бумаги готовил, рекламный проект согласовывал. Чтобы проделать всё это, недостаточно однажды утром посмотреть на жену и понять, что любовь прошла.

Татьяна оставила документы закрытыми и пошла в комнату Галины Павловны. Она не заходила сюда уже больше недели. Нажала ручку, распахнула дверь, и маленький ночник у пола зажёгся сам от движения. Его свет оказался таким привычным, что Татьяна на мгновение действительно ждала увидеть свекровь в кровати. Но постель была аккуратно застелена, подушки лежали одна на другой, а на спинке кресла висела кремовая шерстяная кофта, которую Галина Павловна носила зимой. Пахло здесь уже не лекарствами, как раньше, а закрытым помещением, пылью и старой тканью.

Она села на край кровати и провела ладонью по покрывалу. Именно здесь Вадим однажды, года три назад, сидел у матери почти два часа. Это был хороший день, один из редких. Галина Павловна узнала сына, вспомнила Дарью, попросила принести фотографии, а потом вдруг начала рассказывать, как Вадим в пять лет прятал куски сахара под подушкой и ночью съедал их, уверенный, что никто не замечает. Он смеялся, держал мать за руку и потом ещё неделю говорил Татьяне, что стоило бы чаще сидеть с ней вот так. Чаще не получилось. Работа, поездки, эфиры, клиенты, усталость. Татьяна тогда не осуждала его. У больного человека время течёт иначе, чем у здорового; два часа, которые для одного становятся целым вечером, для другого должны быть вырваны из большого занятого дня. Она верила, что делает за мужа то, на что у него не хватает сил, как он делал для неё что-то другое.

Теперь возник неприятный вопрос: что именно он делал для неё в это время?

Татьяна легла спиной на покрывало, не снимая домашних тапочек, и закрыла глаза. Она не плакала. За весь день ни одной слезы, если не считать тех, которые едва не появились в студии от благодарности Вадима. Это тоже почему-то казалось издевательством: расчувствоваться она успела от его лжи, а на правду не осталось ничего. В голове крутились не слова мужа, а даты. Четыре месяца после смерти Галины Павловны. Несколько недель Дарья знает. Десять недель до запуска. Три дня до рекламы. Почти два года Кира работает с ним особенно плотно? Или дольше? Татьяна попыталась вспомнить, когда впервые услышала имя Орловой, и обнаружила, что память даёт слишком много вариантов. Кира всегда существовала где-то на периферии их жизни: организовала интервью, нашла дизайнера для сайта, убедила Вадима вести публичные лекции, однажды прислала ему на день рождения редкое издание книги, которое тот полвечера показывал гостям. Когда рабочее знакомство превратилось в роман, Татьяна не знала. Вадим отказался сказать, а Кира послушно вернула этот вопрос ему.

Она открыла глаза и посмотрела на потолок. Если бы Галина Павловна была жива и могла понимать происходящее, что бы сказала? Свекровь никогда не идеализировала сына. Ещё до болезни могла при гостях заявить, что Вадим способен убедить любого человека в чём угодно, особенно себя самого. Татьяна тогда смеялась. Сейчас фраза вспомнилась настолько отчётливо, будто старуха лежала рядом и снова произнесла её сиплым, немного насмешливым голосом.

На первом этаже хлопнула входная дверь.

Татьяна резко села. Первым движением снова оказалось прежнее — прислушаться, не испугалась ли Галина Павловна шума. Затем она вспомнила, что пугаться некому, и это простое осознание вдруг вызвало такую усталость, что пришлось несколько секунд посидеть, опустив голову. В коридоре послышались шаги Вадима, шорох куртки, затем характерный стук ключей о деревянную чашу на полке. Он вернулся домой так же, как возвращался тысячи вечеров до этого.

Татьяна не стала выходить навстречу.

Вадим прошёл на кухню, открыл холодильник, и через несколько секунд его голос донёсся по лестнице:

— Тань, суп вчерашний нормальный ещё?

Он говорил совершенно обычно, без осторожности, которую следовало бы ожидать от человека, несколько часов назад объявившего жене о разводе. В следующую секунду хлопнула дверца холодильника, потом зазвенела ложка, и Вадим добавил уже громче: — Ты есть будешь? Я себе разогрею.

Татьяна поднялась. Несколько мгновений она стояла в комнате его матери, глядя на мягкий жёлтый свет ночника, а потом спустилась вниз. Вадим уже снял пиджак и галстук, хотя утром никакого галстука на нём не было — видимо, надевал после эфира для какого-то другого блока или встречи. Рукава рубашки были закатаны до локтей. Он поставил кастрюлю на плиту, достал хлеб и теперь искал что-то в верхнем шкафу.

— Горчица где? — спросил он, заметив жену. — Я утром видел банку.

Татьяна остановилась у дверного проёма.

— Ты серьёзно?

Вадим замер с поднятой рукой. Несколько секунд смотрел на неё, затем медленно опустил дверцу шкафа.

— Насчёт чего именно?

— Насчёт супа. Горчицы. Ужина. Ты несколько часов назад сообщил мне, что разводишься, познакомил с женщиной, с которой собираешься жить, распределил дом и деньги, а теперь приходишь и спрашиваешь, буду ли я есть.

— Я не знакомил тебя с Кирой, — машинально возразил он. — Вы знакомы несколько лет.

Татьяна даже не сразу нашлась, что ответить.

— Да, пожалуй. Сегодня мне просто сообщили, в каком именно качестве я её знала.

Вадим устало выдохнул, выключил пока ещё холодную конфорку и опёрся ладонями о столешницу.

— Тань, развод не означает, что мы за одну секунду должны превратиться во врагов. Мы прожили вместе тридцать лет. Я не собираюсь приходить в этот дом и вести себя так, будто тебя здесь нет.

— Какое облегчение. Особенно учитывая, что я пока ещё здесь живу.

— Я не требовал от тебя уехать, — напомнил Вадим. — Наоборот, сказал, что у тебя есть время спокойно всё решить.

Татьяна посмотрела на кастрюлю. Когда она ставила её на плиту несколькими часами раньше, руки выполняли старый семейный ритуал. Теперь Вадим продолжал тот же спектакль с другой стороны, и самое неприятное заключалось в том, что, возможно, никакого спектакля для него вообще не существовало. Он действительно не понимал, почему нельзя после объявления о разводе поужинать тем супом, который жена сварила накануне.

— Хочешь есть — грей, — сказала она и прошла