Русские в Азиатской Турции в 1854 и 1855 годах. Из записок о военных действиях Эриванского отряда - Михаил Доримедонтович Лихутин

навстречу. Мы насчитали всего до 200 человек. Они остановились в версте от нас беспорядочным строем и наблюдали за нами, производя джигитовку. Мы превосходили числом стоявшего против нас неприятеля, он не мог получить скоро подкреплений, потому что край был видим нам на значительное расстояние, и мы знали, что главные силы турок стояли между Баязетом и Карабулахом: нам предстоял превосходный случай спуститься в Турцию и погнать турок за Мусун. Если бы мы шли не останавливаясь, то могли бы застать их в этом селении почти врасплох и кое-что захватить. Но не считая себя вправе переходить в Турцию, полковник Хрещатицкий решился завлечь башибузуков в наши пределы и здесь напасть на них. Для этого, когда люди и лошади отдохнули, мы спустились с хребта назад в котловину и сотни построились в расстоянии ружейного выстрела от перевала, в совершенной готовности, ружья наголо́. Не прошло 5 минут, как турки, рассчитывавшие, вероятно, на наше отступление, показались вдруг все на хребте по обеим сторонам дороги. Го́вор и крики раздались в их нестройной толпе; они на мгновение остановились, будто в нерешимости, потом открыли огонь, и когда полковник Хрещатицкий велел отступать, спустились за нами. Казацкая цепь была вызвана, частая перестрелка завязалась. Здесь я в первый раз увидел башибузуков в деле. Они наступали дерзко, производили беспрерывный огонь. Расстояние между ними и казаками уменьшалось; наконец казаки с криком «ура» ударили в пики, но башибузуки не дождались, быстро поворотили и скрылись за перевалом. Не говоря уже о запрещении переходить границу, я полагаю, что башибузуков трудно было бы догнать на коротком расстоянии, потому что здешние лошади, преимущественно куртинской породы, чрезвычайно легки и привычны к скачке по горам. Донская лошадь хотя и способнее к большим и продолжительным переходам, но отстанет скоро от здешней лошади на горной местности. Чтобы сделать что-либо более, башибузуков надо было бы преследовать по меньшей мере до Мусуна.

Казаков отозвали и построили опять в лощине. Через несколько времени башибузуки опять показались на перевале и еще с бо́льшею дерзостью стали к нам спускаться, производя учащенный огонь. Полковник Хрещатицкий, вызвав снова цепь, приказал отступать, что еще более одушевило башибузуков, многие из них подскакивали к нашей цепи шагов на 20, делали выстрел и отъезжали. Впереди всех отличался их барабанщик, который барабанил в небольшие литавры, привязанные к седлу с обеих сторон; он, по-видимому, управлял движениями башибузуков и одушевлял их трескотней своих инструментов. Когда башибузуки спустились достаточно с перевала, казаки, по сигналу, неожиданно поворотили и с гиком ударили вторично в пики; башибузуки повернули и ускакали опять за перевал, но для передовых, бывших ближе к казакам, увлеченных скачкой и не успевших вовремя поворотить лошадей, было поздно; пять человек из них были заколоты на месте, один взят живым. Между убитыми находился барабанщик; на нем нашли, кроме литавр, небольшой серебряный топорик, вероятно, знак его должности и степени в рядах башибузуков. Лошади убитых остались в наших руках. Замечательно, что в продолжение всей довольно живой перестрелки, когда без сомнения выпустили с обеих сторон несколько тысяч пуль, у нас не было ни одного убитого; пуля попала в лоб только одному казаку, ранила его до крови, но безвредно и без всяких последствий. Это была совершенно напрасная трата пороху – одно из многих доказательств бесполезности кавалерийской стрельбы, производимой во время скачки, для нанесения действительного урона, и только полезной разве для того, чтобы познакомить между собой врагов и сделать их нестрашными друг для друга, в ожидании решительного дела и для приучения мало обстрелянных людей к свисту пуль и военным опасностям. Башибузуки остановились на южной покатости в 1½ версты от перевала и не наступали более. Мы сделали, со скачкой, до 30 верст, и нам оставалось столько же до ночлега, который предполагали сделать по осмотре Таускунской позиции. Колонна пошла назад по дороге к стороне Караван-сарая и сделала еще небольшой привал в 5 верстах от границы. Башибузуки не следили за нами.

В продолжение привала какая-то партия в 30 всадников показалась на отдаленных высотах, верстах в 5 или 6 от нас, влево от дороги, по направлению к Орговскому перевалу. Их трудно было разглядеть, но в той стороне в горах не оставалось жителей, и надо было предполагать, что это неприятель. Для разузнания послали находившихся с нами эриванских курдов. Вероятно, замеченная нами партия приняла нас за турок; высланные к ней навстречу курды вовлекли ее еще более в заблуждение. Мы видели, как в расстоянии от нас 3 или 4 верст обе толпы сблизились и остановились; от неприятельской партии отделился один всадник и выехал вперед. Тогда наши курды бросились и окружили его. Для неприятеля дело разъяснилось; остальные рассеялись в разные стороны, преследуемые курдами. Потом мы видели дымок нескольких выстрелов; преследуемые всадники показались, убегая, на отдаленных высотах, и наконец скрылись из виду. Пленного привели к нам; оказалось, что он был атаман шайки разбойников, поселившейся в наших горах и грабившей вместе с турками жителей Эриванской губернии. Многие беки узнали его и объявили, что он русский подданный, житель Эриванской губернии, сделал несколько убийств и много грабительств еще прежде, и бежал к туркам при открытии военных действий в 1853 году. Он имел физиономию совершенно разбойничью, был кос и глядел свирепо, отрекался от улик, взводимых на него, не хотел ни на что отвечать и покорился своей участи с бесчувственным спокойствием. Здесь же мы опросили другого пленного, взятого в стычке. Он был также житель Эриванской губернии и бежал к туркам недавно. Он был очень молод и хорош собою. Полагая, что его убьют теперь же, он совершенно потерялся, трясся как в лихорадке и с трудом держался на ногах, – его колени подгибались. Его по возможности успокоили. Вот рассказ его, состоявший из ответов на наши вопросы, и рисующий в некоторой степени край и обстоятельства. Это был первый язык, добытый в Эриванском отряде.

«Зовут меня Алибкер-Гассан-Оглы, – говорил пленный. – Я житель селения Неджерин, Зангибасарского участка. От роду мне 18 лет; я секты шии. Назад тому два месяца житель нашего селения Мирза-Абаз-Али-Оглы был назначен в милицию, собиравшуюся к Эриванскому отряду, и получил лошадь и оружие. Вместо того, чтобы ехать к русскому войску, он решился бежать к туркам, и уговорил меня уйти вместе с ним. Он говорил, что там хорошо содержат и дают много денег. Я согласился. Мы отправились ночью, приехали в татарское селение Али-Кочак, Сурмалинского участка; от него недалеко до границы. Жили там трое суток в доме Ага-Мамеда. Он спрашивал нас: «Куда