Фатальный просчет: Взгляд изнутри на Путина и войну России - Оуэн Мэтьюз

перехода от либерально-глобалистского американского эгоцентризма к действительно многополярному миру». В то же время — и снова, судя по всему, не замечая противоречия — Путин обвинил эту угасающую западную империю в развязывании войны. «Нам говорят, мы слышим сегодня, что мы начали войну в Донбассе, на Украине, — сказал Путин. — Нет, её развязал этот самый коллективный Запад». В довершение всего он также обвинил Запад в намеренном «сдерживании России» — не уточняя, как именно и зачем враг этого добивался.8

Что еще важнее, то, что обернулось катастрофой для России, вовсе не обязательно было катастрофой для силовиков. В конце концов, они получили ту Россию, которую хотели, — страну, где их единоличному правлению не могли бросить вызов ни вестернизированная элита, ни средний класс. «Пусть те, кто хочет устроить еще одну Болотную [протесты на Болотной площади 2011 года], устраивают ее в Тель-Авиве», — передал мысли своего партнера один крупный российский бизнесмен, связанный общим делом с высокопоставленным силовиком. «Грустят ли [силовики]? Нет. Программа выполнена… Вектор сменился».9 Российская элита благодаря санкциям была насильно отрезана от своих активов на Западе, а вместе с ними, по мнению силовиков, и от своей двойственной лояльности.

Июльское выступление Путина перед руководителями фракций Госдумы пролило свет на то, какой он видит послевоенную Россию. Это видение опиралось на оруэлловский оксюморон «авторитарного либерализма» — идею о том, что Россия на самом деле более свободна, чем Запад, поскольку защищает своих граждан от тирании либеральных воззрений меньшинств, которые подточили западные общества и лишили их веры в себя.

Путин благополучно игнорировал тот факт, что именно рыночная экономика, либеральная торговля и разумная денежно-кредитная политика принесли те триллионы иностранных долларов и евро, которые обогащали Россию — и его ближайшее окружение — на протяжении двух десятилетий. Он также промолчал о том, как экономика будет выживать, когда Европе наконец удастся полностью избавиться от зависимости от российского газа. Он обошел молчанием надвигающийся дефицит бюджета, падение реальных располагаемых доходов населения и тот факт, что экономика выживает главным образом за счет легализации незаконного импорта технологий и товаров. Не упомянул он и о надвигающейся демографической катастрофе в России, убыли трудоспособного населения, бегстве за рубеж лучших специалистов и управленцев страны, огромных военных потерях, а также о грядущей примитивизации и огосударствлении экономики. Суть путинского видения сводилась к тому, что Россия может существовать обособленно в глобализированном мире, — план, который был «и самоубийственным, и архаичным», как писал Колесников из Карнеги.10

Война позволила Путину, Патрушеву, Бортникову и остальным осуществить мечту, к которой могут стремиться многие старики, но которой достигают лишь единицы, — создать будущее, отражающее идеализированную версию их собственного прошлого. Россия нового типа была бы более характерна для середины двадцатого века, нежели для двадцать первого. В то время как Европа стирала границы и закрепляла свободу передвижения людей, капитала и идей, Путин превратил в фетиш защиту российского национального суверенитета, который, собственно, никто и не пытался уничтожить. По мере того как мир уходил от империй и отказывался от колоний, Путин строил свою власть на имперском видении России, которая окончательно распалась в 1991 году. И подобно великим диктаторам прошлого века, Путин культивировал покорность масс, пичкал их фантазиями о милитаризме и героической смерти, создал культ вождя, отождествляющий его с самим государством, исключил любую возможность легального оспаривания своей власти и стремился править вечно. Он устраивал показательные судебные процессы, чтобы отправлять за решетку оппонентов, или задействовал эскадроны смерти, чтобы заставить их замолчать, установил тотальный государственный контроль над СМИ и приравнял политическую оппозицию к государственной измене. А своими сентябрьскими ядерными угрозами Путин ясно дал понять, что отождествляет собственный режим с самой Россией и готов дойти до крайних пределов разрушения, чтобы гарантировать свое выживание. Путинская Россия превратилась в своего рода культ смерти.

«За мной стоят миллионы»11

Действительно ли Россия стояла за Путиным, когда он пошел войной на Украину? Чтобы начать отвечать на этот вопрос, важно помнить, что секрет 22-летнего доминирования Путина в российской политике неизменно заключался в том, что его взгляды и его политика всегда точно отражали настроения большинства его народа. Путин не был диктатором, который удерживал власть исключительно с помощью репрессий и пропаганды. Скорее он был, подобно своему некогда союзнику Реджепу Тайипу Эрдогану, одним из самых беспощадно успешных популистов XXI века.

«Я не изобретал фашизм, — сказал Бенито Муссолини одному из своих первых биографов в 1925 году. — Я извлек его из подсознания итальянского народа».12 Точно так же Путин и его армия пропагандистов черпали ту мешанину из имперских, православных и советских ценностей и символов, которая сформировала идеологию путинизма, из самых глубин и потаенных уголков коллективного сознания россиян. Секрет успеха Путина как лидера заключался в том, что он одновременно и вел свой народ, и следовал за ним.

Большинство журналистских и политических сравнений Путина с Гитлером — это ленивая форма оскорбления, столь же ошибочная, как и абсурдное навешивание самим Путиным ярлыка «фашиста» на президента Украины Владимира Зеленского. Но, подобно фюреру и дуче, власть Путина вплоть до начала войны 24 февраля 2022 года в гораздо большей степени опиралась на согласие, нежели на принуждение. Он привык к активной поддержке критической массы своих граждан — разделяя с большинством соотечественников видение России как сильной, могущественной державы и убеждение в том, что малые народы империи должны склониться перед Москвой.

Но было ли вторжение в Украину продолжением этого общего убеждения или же разрывом с ним? Опросы, проведенные перед вторжением, показывали, что на самом деле россияне относились к реальной войне против Украины крайне амбивалентно. В мае 2014 года, когда бои на востоке Украины были в самом разгаре, лишь 31 процент россиян поддерживал или скорее поддерживал «направление прямой военной помощи, такой как ввод войск». К августу 2015 года эта поддержка упала всего до 20 процентов.13 В опросе независимого «Левада-центра», проведенном в июле 2015 года, лишь 33 процента респондентов высказались положительно или «скорее положительно» на вопрос о том, поддержат ли они участие регулярных частей российской армии в боях на стороне донбасских повстанцев (по сравнению с 45 процентами в ноябре 2014 года). Иными словами, несмотря на тотальную телевизионную пропаганду Кремля, поддержка даже ограниченной операции в Украине снизилась после первого года прокси-войны. К сентябрю 2017 года лишь 41 процент россиян считал, что Москва должна каким-либо образом помогать отколовшимся областям на востоке Украины — Донецкой и Луганской. Это помогает объяснить