Фатальный просчет: Взгляд изнутри на Путина и войну России - Оуэн Мэтьюз

Опросы в апреле 2021 года показали, что мнения россиян относительно военного вмешательства на Украине разделились поровну: 43 процента респондентов в опросе «Левады» считали, что Россия должна вмешаться в конфликт (18 процентов ответили «определенно да», 25 процентов — «скорее да»), против 43 процентов тех, кто считал, что Россия вмешиваться не должна (при этом 25 процентов выбрали ответ «скорее нет», а 18 процентов — «определенно нет»). Примечательно, что 66 процентов молодых людей в возрасте до 25 лет заявили о своем «положительном» отношении к Украине.15

Администрация президента всегда была одержима опросами общественного мнения — настолько, что в начале 2000-х годов Кремль взял под контроль три общенациональных независимых института опроса общественного мнения, подкрепленных федеральными и региональными структурами Росгвардии, ФСБ и многих других ведомств. Все они поставляли в Москву преимущественно конфиденциальные данные о настроениях общества. Эти опросы повсеместно признавались высокопрофессиональными и анонимными.16 Так почему же Кремль пошел на риск вторжения в Украину, когда общественная поддержка была столь глубоко поляризована?

Частично ответ заключался в том, что, как и в случае с любыми опросами общественного мнения, данные зависели от того, какой именно вопрос задавать. Согласно интернет-опросу, проведенному по заказу CNN в России в феврале 2022 года, 50 процентов респондентов поддержали бы применение силы против Украины, если бы это помешало ей вступить в НАТО. Кроме того, 64 процента считали, что русские и украинцы — это «один народ», а 71 процент относился к старому Советскому Союзу «скорее положительно, чем отрицательно». Лишь 25 процентов опрошенных выступили против применения Россией силы для воссоединения России и Украины.17

Кроме того, существовала вера Путина в способность кремлевской медиамашины формировать национальный нарратив. Политика Кремля всегда неизменно выстраивалась с глубоким расчетом на общественное мнение. Но, как мы уже видели, Кремль также сам формировал это общественное мнение через огромную медиаимперию, на которую российское государство тратило непомерные средства. Это были две стороны одной медали, самоусиливающийся цикл обратной связи.

Так была ли эта война путинской или российской? В радиообращении к итальянскому народу 23 декабря 1940 года Уинстон Черчилль сказал, что «один человек, и только один человек, принял решение ввергнуть Италию... в пучину войны». Подобные мысли высказывались и в отношении Путина — как западными политиками и СМИ, так и его российскими оппонентами. В самом начале войны писатель Борис Акунин попросил меня отредактировать заявление, которое он написал совместно с танцовщиком Михаилом Барышниковым и экономистом Сергеем Гуриевым. «Настоящая Россия больше, сильнее и долговечнее Путина, — писали Акунин, Барышников и Гуриев. — Эта Россия живет и переживет его. Диктатор ведет войну не только с Украиной, но и против лучшей части собственной страны. Он душит будущее нашей России. Давайте докажем остальному миру, что Путин говорит не от имени всех россиян».

Я согласен. Без сомнения, наиболее образованная часть России действительно выступала против Путина. К несчастью как для самой России, так и для всего мира, эта «лучшая» часть не составляла большинства. Как только вторжение действительно началось, число поддерживающих его россиян подскочило до более чем 75 процентов. Опросы общественного мнения в России, как мы уже говорили, могут быть искажены самообманом, глубоко укоренившейся привычкой к публичному конформизму при общении с незнакомцами и личной фобией оказаться в оппозиции к большинству. Тем не менее, по большому счету Путин оказался прав. Его пропагандистская машина сработала — по крайней мере в той мере, в какой она обеспечила широкий, публично принятый консенсус в пользу войны. Простая истина заключается в том, что Путин действительно говорил от лица большинства россиян. Это может удручать меня, мою русскую жену и большинство моих русских друзей. Но тот факт, что мы хотели бы видеть это иначе, не менял реальности. Вторжение в Украину было детищем Путина и крошечной группы крайне параноидально настроенных людей из его окружения, которые уверились в том, что упреждающий удар против западной агрессии необходим для выживания России. Но в важном смысле это была не только война Кремля. Ее искренне поддерживала критическая масса российского народа. Насколько безоговорочной или условной была эта поддержка, должно было подвергнуться суровому испытанию после сентябрьской мобилизации и по мере того, как война переходила от почти непрерывной череды побед России к серии тактических поражений.

«Этот человек не может оставаться у власти»

Путин и его ближайшее окружение годами были убеждены, что США нацелены на то, чтобы добиться смены режима в Москве. Их паранойя, судя по всему, подтвердилась спонтанной репликой Джо Байдена во время его мартовского выступления перед толпой у Королевского замка в Варшаве. «Ради Бога, этот человек не может оставаться у власти», — сказал Байден.18 Пресс-секретари Белого дома быстро внесли разъяснения: они настаивали на том, что Байден не призывал к смещению Путина, а лишь имел в виду, что тот больше не должен обладать властью, позволяющей ему доминировать над соседями.

Но вопрос оставался. Как будет выглядеть режим после Путина? Большинство крупнейших военных агрессий двадцатого века заканчивались поражением, военной оккупацией и созданием нового режима по образцу держав-победительниц — наиболее известными примерами здесь служат Германия, Италия и Япония. Очевидно, что при неоднократных угрозах Путина применить ядерное оружие такой вариант развития событий для России не стоял на повестке дня. В недавнем прошлом было несколько примеров того, как неудачная военная авантюра приводила к падению авторитарных правительств и началу новой эры либеральной демократии. Одним из них стало падение аргентинской хунты после ее унизительного поражения от британцев в Фолклендской войне 1982 года; другим — превращение Сербии в более или менее демократическую европейскую страну после падения Слободана Милошевича в 2000 году. Поражение России в Крымской войне в 1856 году положило начало периоду относительного либерализма, который увенчался освобождением крепостных и продажей Аляски Соединенным Штатам.

К сожалению для России, либеральный исход после падения Путина был маловероятен по одной простой причине: зависимость от имперских фантазий не так-то легко вытравить из политического организма. Яд проник слишком глубоко. Как мы уже видели, большинство россиян желали восстановления статуса сверхдержавы для своей страны еще в 1999 году — до того, как началась двадцатилетняя неустанная националистическая пропаганда Путина. Проще говоря, национализм был гораздо более мощным течением в общественном мнении современной России, нежели прозападный либерализм. И военное поражение от оружия НАТО, скорее всего,