Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

издержек, недавно женившийся брат – ружье, шашку и лошадь. Заведующий хозяйством, мамакаци, не получает ничего лишнего против других членов; иное дело – старший сын, которому за старшинство полагается придаток величиной в пять коров. В случае смерти одного из сыновей до раздела причитающаяся ему доля наследства переходит к оставленному им потомству. Отказ от наследства, освобождающий у нас, как известно, от долгов, заключенных наследодателем, в Пшавии неизвестен. Останется ли после смерти должника имущество или не останется – обязанность платежа его долгов переходит на потомство.

Наименее выработанной стороной юридических обычаев пшавов является их договорное право. Причину этого понять нетрудно, если вспомнить родовые основы их быта, почти полное отсутствие личной собственности и идущего на личное обогащение труда. Учение о широком господстве формализма в древнем договорном праве едва ли найдет в быте пшавов много фактов для своего подтверждения. Кроме рукобития, мы не встречаем других способов заключения договоров, да и само оно не является чем-то неизбежным. Договор, заключенный без рукобития, действителен, если налицо были свидетели. Из отдельных способов заключения договоров не безынтересные архаические черты представляет залог, или так называемый «гирау». В Пшавии доселе сохранился хорошо известный в Древней Грузии порядок пользования кредитором заложенной ему землей до момента уплаты долга. Такая черта приближает грузинско-пшавский гирау к nantissement древнефранцузского права, которое, в отличие от современной ипотеки, переносило на кредитора право временного пользования заложенной ему вещью. Что касается отдельных видов договоров, то обращает на себя внимание редкость дарений, объясняемая нераспространенностью частной собственности и запрещением отчуждать семейную не иначе, как в пользу церкви, и широкое распространение безвозмездной ссуды, наем земли с половины и вознаграждение баранщиков уступкой им части приплода, обыкновенно сорока шестимесячных барашков.

Продолжительное действие русских уголовных законов в Пшавии – причина того, что в народной памяти всего менее воспоминаний о порядке преследования и наказания преступников, но из отрывочных сведений, которые мне удалось собрать на этот счет, нетрудно прийти к заключению, что и в этом отношении обычай пшавов является прямым выводом из тех родовых порядков, какие составляли и доныне составляют основу их быта. Подобно другим горцам нашего Кавказа, они преследовали в преступлении прежде всего причиненный им материальный вред. Отсюда то последствие, что умышленное убийство не отличаемо было от случайного, а покушение оставалось без наказания. Родственная солидарность сказывалась в факте преследования преступника всем родом потерпевшего. Кровная вражда прекращалась не ранее, как после уплаты виновным особого выкупа, величина которого достигала при убийстве размера 360 баранов, а при увечьях – 16 коров. Отметим ту любопытную черту, что в числе ищущих кровомщения, при отсутствии других родственников, встречается и дядя по матери. Платеж, делаемый убийцей, не устраняет необходимости особых приношений со стороны его рода роду убитого. Эти приношения состоят обыкновенно из трех быков, такого же числа баранов и одной сабли; только половина платимой убийцей виры идет в пользу ближайших родственников, остальная часть поступает ко всему роду[334]. Характер материального вреда, который в глазах пшавов был неразрывно связан с понятием преступления, – причина того, что не все действия, ныне признаваемые преступными, носили этот характер в их глазах. Словесные обиды и побои не считались наказуемыми действиями. Возмездием за ранение служил платеж, обыкновенно коровами, причем большая или меньшая важность ран и соответственно больший или меньший размер следующего за них платежа исключительно зависел от величины оставленного ранением рубца. По заживлении раны ее выкладывали пшеничными зернами, и этим путем определяли число платимых поранителем коров: каждому зерну соответствовала одна корова. Кровная месть, исключительно применимая в случаях убийств, увечий и прелюбодеяний, не грозила похитителю чужой собственности, который отвечал только своим имуществом. Обычай требовал возвращения двойной или семерной стоимости украденного, смотря по тому, произведено ли было воровство с поля или из дому. Последнее считалось более тяжким преступлением, так как было связано с насильственным вторжением в чужое жилище.

При господстве родовых отношений и воззрений на преступное деяние, как на материальный ущерб, наносимый одним родом другому, неудивительно, если преступные действия, совершенные в родственной среде, оставляемы были без последствий. Сыноубийца, как и отцеубийца, не мог сделаться предметом мести, так как в противном случае роду предстояло бы понести новую потерю, не вознаградив прежней. Старики могли еще припомнить несколько случаев, в которых убийцы близких родственников продолжали жить в родственной среде, преследуемые презрением окружающих. Нельзя видеть исключения из этого правила в обычае, в силу которого муж резал нос прелюбодейной жене, так как изувечение жены всегда сопровождалось изгнанием ее из дому, то есть разрывом семейного общения. Правило, по которому прелюбодеи и соблазнители подлежали кровной мести, терпело у пшавов исключение в том случае, когда виновными являлись односельчанеродственники. Место убийства в этом случае занимали прекращение всякого общения и нередко истребление личной собственности. Этот исход, впрочем, не был неизбежен, так как виновному не возбранялось откупиться, устроив угощение всему селению.

Полная независимость родов, отсутствие объединяющей их политической власти – неблагоприятные условия для развития постоянных органов правосудия. Самосуд, составляющий обыкновенную характеристику такой стадии общественного развития, не терпит у пшавов иного ограничения, кроме того, какой может быть установлен путем сделки, добровольно заключенной враждующими сторонами. Проект такой сделки вырабатывается обыкновенно лицами, заслужившими доверие обоих противников и получивших на то специальное полномочие: таких лиц называют посредниками; их решения носят скорее факультативный, чем обязательный характер, от сторон зависит привести их в исполнение или вернуться к прежнему самосуду. Такой именно характер носит судебная организация пшавов. Тяжущиеся, одинаково в гражданских и уголовных делах, обращаются к выбору посредников, или так называемых «шуакаци», обыкновенно в числе одного или двух с каждой стороны. Если посредники разойдутся во мнениях, то им предоставляется совместно выбрать нового посредника; на чьей стороне окажется его голос, за той остается победа. Постановленный большинством голосов приговор объявляется сторонам, которые в случае недовольства им могут выбрать новых посредников, сделать новую попытку к примирению или же, при нежелании и неуспехе, вернуться к прежнему самоуправству. В том случае, если стороны изъявили готовность подчиниться приговору, посредники обыкновенно требовали назначения поручителей (хельсмочи деба) в числе от двух до двенадцати человек; ими отнюдь не могли быть родственники тяжущихся.

Посредники, одинаково призванные к решению гражданских и уголовных тяжб, сами определяли способы к раскрытию судебной истины, руководствуясь при этом большей или меньшей важностью правонарушения и установившимся издревле обычаем. Видную роль в судебных доказательствах играли у пшавов религиозные испытания, или так называемые «ордалии». В самых тяжких преступлениях прибегали к следующему способу раскрытия истины: в котел с кипящей водой бросали подкову, которую