Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

в которой почти не встречается ровных поверхностей и самое большее плато, по вычислению Мачабели, не заключает в себе более 40 десятин в окружности. На горных скатах, заваленных камнями, хевсурам приходилось устраивать искусственные нивы и луга и приобретать собственность в полном смысле слова трудом своих рук и в поте лица, «labore ас sudore»[343] – по выражению немецких и французских дипломов и частных грамот VII и VIII столетий. Удобная для обработки площадь при всем том представляла собой весьма ничтожную часть всей занятой народом площади.

Горные пастбища и леса оставались в общинном владении не отдельных хуторов, или сопелей, и не отдельных сельских общин, а целых родовых групп. Это обстоятельство давало возможность каждому роду выделять часть состоявшей в его владении собственности на покрытие издержек родового культа. Одну из оригинальнейших сторон обычного права хевсуров составляет существование этих посвященных родовому патрону, или, как выражаются хевсуры, родовому образу (хати), земель. Каждый хевсур, говорит Мачабели, называет себя рабом или крепостным того или другого святого, в частности того, культа которого придерживается его род. Члены рода вместе с тем и члены особого союза, напоминающего собой французскую «fabrique», или приход, владеющий определенным участком церковной земли. Члены этого союза носят название «могандзури», что в переводе означает хранители имущества (очевидно, того, которое предназначено дли покрытия издержек родового культа). Князь Эристов сообщает следующие интересные подробности об этих имуществах и об отношении, в каком стоят к ним члены рода – могандзури.

Могандзури имеют построенные на общие средства своих членов молельни (капища) в честь родового бога, называемого ими «сатемо-хати». Каждая молельня-капище имеет богатое имущество, движимое и недвижимое, называемое «сахато» (имуществом образа). К недвижимой собственности сахато относятся все постройки молелен. Нет ни одной молельни, которая не имела бы пахотных полей и земельных угодий, называемых «сахато-мицеби» – землями образа. К движимости же относятся все серебряные вещи, посуда и утварь, необходимые для варки общественного пива (луди) и для общественных обедов, как то: котлы, чашки, миски, ковши, ложки и проч. Все движимое и недвижимое имущество образа считается нераздельной собственностью всех могандзуров данного образа, или что все равно – всех домохозяев рода или селения. Заведывание имуществом образа поручается особым выборным деканозам, хуцесам, дастурам, шультам и др.

Большая часть лесных участков образа (сахато) расположена в самой деревне или близ ее. Такой лес сейчас же можно отличить от других высотой его деревьев. К лесу образа никто не дерзает приблизиться, боясь гнева хати (образа). Когда лошадь или рогатая скотина случайно заходила в лес, хозяин не считал себя вправе войти в него и помочь животному выбраться на дорогу. Бедное животное погибало с голоду, и падаль долгое время распространяла зловоние по всей деревне.

Пахатные участки (сахато) засеваются исключительно ячменем, специально назначаемым для варки общественного пива. Обработка таких полей производится коллегиально всеми могандзурами. Такая общинная работа называется «сахато-нади» и «сатемо-нади». Этой работой заведуют выборные, «шульты», которые определяют время ее производства и отводят каждому его полосу для оранки и посева. Общая работа заканчивается общей трапезой[344]. В Тушетии, по сведениям, собранным мной в селении Чонтио, в старые годы пахотная земля состояла в частной собственности, покосы же при деревнях – в общем владении. Пастбища служили общим выгоном одной или нескольких деревень, причем размеры пользования каждого домохозяина не были определены. С 1878 года возникли повторяемые каждые пять лет переделы пахотной земли. Свободно делаемые дотоле на общинном пастбище заимки оставлены в руках их временных владельцев сроком на три года, по истечении которых поступают в число подлежащих переделу общинных земель.

В обществе, в котором земля состоит в совместном обладании целых родов и семейных общин, договорное право, очевидно, не может отличаться большим развитием. Неудивительно поэтому, если в Хевсуретии и Тушетии договорное право является слабо выработанным. Из этого не следует, однако, чтобы и эта сфера юридической жизни картвельских горцев не представляла своего рода интереса. Историк права и сравнительный этнограф оценят все значение, какое имеет господствующий у хевсуров и тушин формализм при заключении сделок. Консенсуальные договоры совершенно отсутствуют в системе их народного права. Силу и значение имеют только договоры реальные, заключаемые путем передачи самой вещи, и формальные, требующие совершения известного символического действия. Этим действием является тот же акт рукобития, какой мы встречаем у осетин и о котором в среде иранских народностей заходит речь еще в священных книгах «Авесты». Рукобитие может заменить, впрочем, присяга лица, принимающего на себя вытекающее из договора обязательство. Рукобитие считается настолько решающим актом при заключении договора, что, если бы впоследствии и оказалось, что одна из договаривающихся сторон виновна в подмене проданной, положим, вещи, – договор не теряет своей силы. Некоторые виды сделок сопровождаются особыми символами. Так, на память о состоявшейся между двумя селениями или хуторами сделке ставится камень во дворе капища. При заключении договора займа кредитор берет за ухо присутствующих при сделке одного или двух свидетелей и говорит им при этом: «Помните, что такой-то занял у меня деньги». Этот обычай тем более интересен, что напоминает собой те пощечины, какими немецкие крестьяне Штирии наделяют для памяти своих детей при восстановлении спорной межи, и то шуточное, разумеется, сечение мальчиков на границе земельных участков, только что вышедших из спора, примеры которого представляет нам обычное право наших крестьян. При отчуждении земельной собственности обычаи хевсуров требуют выхода обеих сторон, то есть продавца и покупателя, в отчуждаемое поле. Вступив на участок, продавец в присутствии, по меньшей мере, одного свидетеля показывает покупателю на участок ногой и ударяет затем ею о землю, приговаривая: «Да послужит покупка этой земли на счастье тебе». Без выхода в поле и совершения только что описанного акта традиции продажа не считалась действительной.

Особенность хевсурского договорного права составляет, между прочим, то обстоятельство, что вытекающие из сделок обязательства никогда не теряют своей силы. Хевсурам неизвестно понятие исковой давности, как неизвестна им и давность владения. В моих руках было несколько дел, в которых долговое обязательство предъявлялось на расстоянии 200 лет со времени его заключения. Приведу для примера одно из них, как наиболее характерное. Муж похоронил жену не с должным почетом и издержками; возникло своего рода obligatio ex delicto[345]. На расстоянии 200 лет род жены продолжает еще требовать от рода мужа суммы, равной тем издержкам, которые должны были быть и не были сделаны. Суд нимало не отвергает этой просьбы и не далее, как в 1881 году, присуждает прапраправнуков уплатить 30 рублей за упущение, сделанное их прапрапрадедом