Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

обвиняемый должен был вынуть собственноручно; если на руке не оказывалось ожога, невинность его считалась установленной, и наоборот. Самый порядок производства этой водной ордалии указывает, с одной стороны, на ее архаичность, а с другой – на общность с той, о которой говорится в законнике грузинского царя Вахтанга. Мы имеем, очевидно, дело со старинным обычаем, внесенным в законодательный сборник и сделавшимся затем общим для всей Грузии. Только что описанный вид судебных испытаний не исключает у пшавов возможности обращения к другим, менее тяжким; под ними я разумею те разнообразные символические действия, которые объемлются общим наименованием присяги. Эта присяга требуется не от одного только ответчика. В случае уголовного характера дела ответчик даже вовсе не присягает, место его занимает большее или меньшее число родственников, исключительно мужчин, которые, смотря по выбору истца, клянутся то тем или другим образом (хати), то именем царицы Тамары и ее сына Лаши. Еще распространенные в обыденной жизни виды клятв: светом зажженного огня, Матерью земли, шеей быка, хлебом, приносимым в жертву бараном (клятва пастухов), именем старшего брата (клятва девушек), именем детей (клятва замужней женщины) – на суде издавна вышли из употребления. Нередко посредники требуют, чтобы присяга была принесена в самом капище; но будет ли она дана на месте или в святилище, обряд ее совершения остается один и тот же. В то время как присягающий произносит освященные обычаем слова, хевсбери медленно выливает из чаши содержащееся в ней пиво, произнося при этом: «Пусть подобно этому пиву разольется или рассеется род присягающего в том случае, если он говорит неправду».

В старые годы в делах, вызывающих кровомщение, свидетельские показания не допускались. Причина слабой выработанности в древнем процессе этого общераспространенного ныне вида судебных доказательств легко объясняется тем соображением, что всякое свидетельство, клонящееся ко вреду частного лица, приравнивается древним правом к тем материальным ущербам, последствием которых является кровнородовая месть. Неудивительно поэтому, если готовых свидетельствовать против убийц не оказывалось и посредникам приходилось искать другие способы установления судебной истины. Но если свидетельство не допускается пшавскими обычаями в самых тяжких уголовных случаях, то оно весьма употребительно при разбирательстве гражданских дел и легких проступков. Влияние Моисеева законодательства через посредство христианства и канонического права сказалось в требовании, чтобы число свидетелей было не менее двух. Зависимое же положение женщин сделалось причиной того, что их свидетельство допускаемо было лишь в тех немногих случаях, когда налицо не оказывалось мужчин.

Мы бы могли закончить сказанным этнографический очерк пшавов, если бы в их быту нельзя было отметить явлений, которые стоят в прямом противоречии и с родовыми основами их быта, и с господствующим у них культом предков – агнатов. Эти явления иллюстрируют исключительное положение, занимаемое ныне в среде горцев пшавской женщиной, и в наших глазах не допускают другого объяснения, кроме того, что периоду развития агнатического рода предшествовало в Пшавии господство рода материнского, или когнатического.

Начнем с описания обыденных жизненных явлений, которыми обрисовывается положение пшавской женщины.

В воззрениях мужчин на женщин проглядывают как бы следы недавней еще вражды и того презрительного отношения, какое победителю внушает побежденный им противник. Хотя и в меньшей степени, чем у хевсуров, женщина у пшавов считается существом нечистым. В период менструаций ее загоняют на неделю в хлев. Беременная женщина запирается в особые плетенки, устраиваемые за пределами деревни и известные под названием «кохи»; здесь она рожает ребенка без всякой посторонней помощи. И в остальное время жизни женщина не стоит на равной ноге с мужчиной: так, например, жена не смеет назвать своего мужа по имени. Даже в клятвах замужних женщин имя мужа никогда не упоминается, наоборот, в свидетели истины призывается брат или сын. Мы видели уже, что женщины не допускаются к исполнению обязанностей соприсяжников – этих древнейших по времени свидетелей и что в новейшее даже время свидетельство их принимается только при невозможности достигнуть установления судебной истины иным путем.

В прямом противоречии с таким уничиженным положением женщины стоит предоставленная ей в значительной мере степень свободы как имущественной, так и личной. Мы имели уже случай говорить о первой; она выражается в существовании особого вида частной собственности, частью приобретенной личным трудом, частью перешедшей от матери – сотавно, или личного капитала, не только у замужних женщин, но и у девушек. Что касается личной свободы женщин, то она продолжается до брака и прекращается с момента перехода из-под родительского крова в жилище мужа. Свобода эта сказывается в праве каждой девушки выбрать из среды аульной молодежи своего «цацалу», или нареченного брата, который не только сопровождает ее повсюду, но и с ведома родителей спит с ней на одной постели. Встречи молодых парней и девушек обыкновенно происходят на особых вечеринках, напоминающих великорусские посиделки и южнорусские вечерницы; название их «самхто», что в переводе значит «приношение в жертву». Вечеринки эти продолжаются долго за полночь и нередко заканчиваются тем, что молодые люди, не расходясь по домам, ложатся спать попарно. Название «обедни», или «жертвоприношения», какое носят эти сборища, дает нам право сблизить их с теми религиозными празднествами, которые происходят ежегодно под наименованием «лашароба» (праздники в честь Лаши) вблизи Лашарисджвари, капища, посвященного Лаши. Отношение полов на этом празднике, говорит Саслани, более чем свободное. То религиозное представление, какое сын Тамары вызывает в фантазии пшавов, поражает смешением христианских и языческих понятий. С одной стороны, Лаша является каким-то заместителем святого Георгия, так что пшавы нередко именуют его Лаша-Георгий; с другой стороны, это представитель какого-то вакхического культа. Предание говорит о нем как о любителе женщин, лишившемся правого глаза во время одного из своих любовных похождений. О самом празднике в одной из народных песен поется, что многие красавицы поскачут на лашаробу, сидя на серых конях. Если прибавить ко всему сказанному, что не одни пшавы сходятся на это торжество, но и жители всех соседних с ними местностей, и что в древности страна, занимаемая этими горцами, считалась страной амазонок, сходившихся ежегодно с гаргаренами на вершине одной горы и проводивших с ними около месяца, то предположение, что в празднике, устанавливаемом в честь Лаши, следует видеть остаток того гетеризма, какой издревле связывали с преданием об амазонках, не покажется невероятным.

Отношения цацальства, проявляющееся на самхто, или вечерницах, общение полов и покровительствуемый религией гетеризм – все это явления одного и того же порядка. Правда, в современной Пшавии половое сожительство цацал считается зазорным, и дети, происходящие от него, обыкновенно убиваются. Но в песнях, несомненно, более древних, чем все эти предписания обычая, отношения цацал рисуется отношениями любовников.