Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

как психологические проекции зрителя или на основании его интенциональности. Если эти представления о движении и эмоциональности изображения встречаются достаточно часто, даже в различной форме, они, вероятно, приобретают статус веры; и это превращение эпизодического свидетельства и топоса в реальность восприятия может быть только усилено растущим числом реальных репрезентаций событий, подобных описанным Цезарием и другими.

Но мы отмечаем, что вторая история Цезария упоминается как «видение», а восьмая книга, из которой взяты оба рассказа, на самом деле называется «О различных видениях». Действительно, многие события, пересказанные в других книгах, называются видениями, и даже сейчас их можно было бы так назвать. Давайте вернемся к этому вопросу. Даже если не хочется настаивать на различии между «реальным» опытом и опытом «видения», чтобы подчеркнуть разницу в качестве опыта, все равно можно захотеть восстановить это различие с точки зрения уровней реальности. В одном типе историй есть изображения, которые действительно движутся или о которых сообщается, что они движутся; в другом конкретно говорится о том, что восприятие изображения Христа, Пресвятой Девы или его святых происходит в контексте видения или сна (здесь я не имею в виду третий тип, где Христос, Пресвятая Дева или его святые сами являются в видении или сне). И то, и другое, можно сказать, имеет свою собственную реальность. Более того, существует достаточно историй, позволяющих предположить, что видения и сны основаны на реальном опыте или сообщениях о нем (как и следовало ожидать, исходя из здравого смысла). Было бы довольно простой задачей проследить влияние реальных картин и скульптур на описания видений и снов; на самом деле, это предмет единственного доступного подхода к Цезарию Гейстербахскому и искусству. Но статус снов и видений как свидетельств значительно выше этого. Хотя может быть ясно, что переживания в сознании и наяву, а также предметы, увиденные во время бодрствования, могут определять содержание видений и снов, не так просто понять, как они, в свою очередь, влияют на восприятие и реакцию на реальность, не связанную с видением и бодрствованием, особенно после того, как они вошли в народные предания или стали литературным жанром (как, скажем, в случае с Цезарием).

Во сне возможно больше, чем наяву, но такие рассказы и воспоминания о них, вероятно, расширяют потенциал повседневного опыта (а также его репертуар). Они служат показателем предполагаемого потенциала изображений; почти в каждом из этих описаний видение или сон навеяны реальным образом: и если мы знаем, что во сне изображение может оживать, двигаться и говорить, как мы можем быть уверены, что этого не произойдет и в часы нашего бодрствования тоже? Если мы достаточно часто слышим или читаем о снах с движущимися изображениями, то вполне можем соотнести эту потенциальную возможность и с реальными изображениями. В любом случае, кто будет готов утверждать, что визионерский опыт менее реален, чем опыт наяву? Конечно, не будет возражений, если я скажу, что многие истории повествуют о визионерском опыте. Видения и сновидения, где присутствуют образы, которые двигаются, говорят, страдают или совершают благотворные поступки, могут служить яркими иллюстрациями – тем более что они непроизвольны – того, как люди воспринимают потенциальные возможности образов и, следовательно, как они реагируют на них.

До сих пор мы имели дело с сюжетами о поворачивающемся изображении, но нередко движение было более существенным и играло более активную роль в воздействии на зрителя. Самыми распространенными примерами являются изображения, которые склоняют головы в сторону особо благочестивых зрителей, прохожих, или кого-либо еще, удостоенного благосклонности по той или иной причине. Распятие склоняет голову перед рыцарем, который пощадил своего врага из любви ко Христу. Распятие приветствует святую Ирмгард из Зютфена при входе в собор Святого Петра в Кельне и так далее.40 Такие изображения, подобные тем, которые кровоточат при ударе, играют решающую роль в обращении к вере, начиная с зарождения христианства; и стоит напомнить, что Цезарий составил свой сборник всего через несколько лет после того, как святой Франциск глубоко уверовал после ряда событий, связанных с распятием, включая тот случай, когда он видел, как шевелились губы Христа, когда распятие говорило с ним.41 Поскольку истории о святом Франциске – и сам святой Франциск – завоевали такую быструю известность, неудивительно, что подобных историй так скоро стало предостаточно; как и того, что у мужчин и женщин становилось все больше и больше видений, подобных его видениям и видениям святой Клары. Но было бы неправильно рассматривать их только с точки зрения тогдашней «моды».

Истории о святой Екатерине, появившиеся в конце XII века, но ставшие особенно популярными в XV веке (а затем их стали приводить все чаще), иллюстрируют дальнейшую связь между традициями, медитацией и видениями. Когда Екатерина была еще маленькой девочкой, она спросила святого отшельника, как ей лучше всего увидеть Христа и Пресвятую Деву. Отшельник подарил ей икону Богоматери и посоветовал созерцать ее и молиться Марии, чтобы она показала ей своего Сына. Ночью явилась Пресвятая Дева, но оказалось, что Екатерина пока недостойна увидеть лик Христа. Отшельник должным образом наставил ее дальше, и затем у нее было еще одно видение, в котором Христос «ласково обратил к ней свой славный лик».42

Уже за столетие до святого Франциска святой Бернард пережил нечто подобное, и рассказы о нем стали по меньшей мере столь же популярными. Он молился перед изображением распятого Христа, который затем наклонился вперед, чтобы обнять его (рис. 142).43 Это сцена стала чрезвычайно популярной в живописи XVII века, где она повлияла на множество других картин, изображающих верующего, которого обнимает фигура Христа, в большей или меньшей степени отклонившаяся от креста (рис. 141–42, 148).

Но есть еще одна история, связанная со святым Бернардом и чудотворным образом, и она еще больше выдвигает на передний план вопросы телесности и утешения. Как-то раз святой Бернард помолился перед статуей Пресвятой Девы более горячо, чем обычно, и она сцедила молоко из своих грудей, чтобы утешить, поддержать и накормить его (рис. 143).44 Этот аспект качеств Пресвятой Девы также занимает видное место в рассказе нескольких авторов об обращении сарацина и его соратников.

Жил-был один сарацин, у которого было изображение Пресвятой Девы, очень красиво (decentissime) написанное на маленькой дощечке; и хотя он был язычником, ему действительно очень нравилась эта картина. Он так сильно почитал ее, что никогда не допускал, чтобы она была хоть немного грязной или пыльной. Он тщательно и часто вытирал ее и каждый день поклонялся ей, стоя на коленях и сложив руки.

Однако вскоре у него появились сомнения: как мог Бог родиться от Девы?