Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

более проблематичен. Хотя Цезарию, по-видимому, не грозит опасность отождествить образ с прототипом (в этой истории речь явно идет всего лишь об образе Пресвятой Девы и точно не о самой Деве Марии), но этот образ, тем не менее, наделен «достоинствами». Что нам делать с этим? И действительно ли существует какая-либо связь между воспринимаемым эстетическим качеством и эффективностью? Самый простой ответ на последний вопрос заключается в том, что этой связи нет; но он может быть слишком поверхностным.

Именно потому, что эти тексты и свидетельства описывают процессы, которые, очевидно, не являются идиосинкратическими, они не могут быть отвергнуты на том основании, что они, по большому счету, не являются описаниями индивидуальных поведенческих процессов из первых рук. Более того, они делают возможным такое поведение (тот факт, что этот жанр часто не является особо популярным, не имеет значения ни здесь, ни там). Корреляции между подобными историями и наблюдаемым поведением, с одной стороны, и сохранившимися классами и типами изображений, с другой, достаточны, чтобы обосновать это утверждение. Помимо иллюстраций к легендам – которыми и так слишком часто пренебрегают, – существует множество изображений мессы святого Григория и множество сюжетов, где Христос наклоняется с креста, чтобы обнять поклонящегося ему святого. Их с любовью представляют в течение длительного времени. Подобно широко распространенным изображениям кровоточащих распятий, Скорбящих мужей и Скорбящих матерей, они обеспечивают длительное и охотное бытование веры во все подобные возможности. А сохранение таких предметов, как распятия с подвижными руками, свидетельствует об использовании психологических резервов, которые Церковь время от времени, а ученые всегда пытались подавить.

Но эти вопросы по-прежнему не закрыты. Разве мы не имеем дело с литературными разработками ограниченного круга типовых тем, связь которых с реальными событиями в лучшем случае отдаленная? Возможно, кто-то мог бы возразить, что одни и те же чудеса повторялись снова и снова только по догматическим или пропагандистским соображениям. И насколько какие-либо из этих свидетельств на самом деле отражают поведение населения? Неужели люди действительно верят, что изображения оживают? «Истинная вера» справедливо оказалась трудноопределимой категорией; но, по крайней мере, кажется правильным быть в некоторой степени агностиком в отношении различия между тем, о чем люди говорят, что верят, и тем, во что они верят на самом деле, при условии, что они не намереваются обманывать. Стремление к такому различению вполне может оказаться антропологической химерой.

С другой стороны, вряд ли можно отрицать, что сообщаемое с чужих слов о чьих-то убеждениях и поведении, скорее всего, гораздо меньше коррелирует с реальностью этих категорий. Но здесь основания для эмпирического обобщения слишком зыбки: свидетельства других людей о моем визионерском опыте могут быть более объективными, чем мои собственные, или, по крайней мере, обладать эмпирической достоверностью, превосходящей феноменологическую. Но даже если бы мы определили химеру и ухватились за нее, даже если бы мы превратили феноменологическое существо в явно более понятное и удобное эмпирическое, легенды о чудесах остались бы этнографически актуальными. И даже если бы соответствующие убеждения оказались совершенно вымышленными, обилие материала о них имело бы социологическое значение.

Эти сюжеты возникают из уст людей и формируют их поведение, какой бы ни была их аудитория. Они являются как составляющими, так и продуктом поведенческих констант, а не индивидуальных реакций. Они ни в коем случае не являются монополией особенно привилегированных в материальном или культурном отношении социальных слоев. Эти утверждения могут оставаться в силе, независимо от того, каким функциям эти истории могли или должны были служить при закреплении догматических основ практик, связанных с некоторыми из наиболее ярких проявлений материальной власти Церкви. Действительно, один из наиболее ярких аспектов этих историй – тот факт, что их потребители принадлежат ко всем социальным классам. Более того, они отражают практики, которые берут свое начало в столь же широком спектре слоев общества. Если разделять высокую культуру и массовую культуру как более или менее независимые сущности, как это модно в последнее время, то эти истории станут примером континуума между высоким и низким. Отвергать их на том основании, что они представляют собой высокую кристаллизацию низких практик или «высокое» прочтение «народных» явлений, значит полностью упускать их ценность как данных. И именно такова, по большому счету, была их судьба. Повсюду есть свидетельства нисходящего распространения этих историй по мере того, как они становятся популярными, вплоть до наших дней; но в то же время многие, если не большинство из них, берут свое начало в поведении и реакциях самых неграмотных слоев населения. Именно в этой богатой диалектике содержания и потребления заключается ценность этих историй для тех, кто изучает реакцию. Не станем больше повторяться.

VI

Но два вопроса все еще остаются нерешенными. Первый заключается в следующем: не следует ли нам более четко различать слияние и воссоздание? В ходе работы над этой книгой я по-разному относился к замещению и слиянию знака и означаемого, и время от времени прибегал к разговорам о способах, с помощью которых мы (и все наблюдатели) воссоздаем изображение как живое и переносим качества, с которыми мы ближе всего знакомы, на то, что похоже на нас самих. Однако речь идет не о семантических различиях и не об описании различных процессов или различных сфер; вопрос более фундаментален.

Я не пытался прийти к какой-либо психологической теории, которая касалась бы, например, способов воссоздания, или представить конкретные примеры того, как наблюдатели обращают внимание на важные сигналы (и отвергают другие), которые могут не вызвать воссоздания (или помешать ему). Если бы это было моей целью, то мне пришлось бы предоставить учебник по анализу восприятия; и мы все равно столкнулись бы с проблемой реакций, основанных на прочтении и воплощении образов как живых. В значительном смысле никакое объяснение воссоздания никогда не может быть окончательным, равно как и невозможно представить таблицу и схему тех сигналов, с помощью которых мы воссоздаем. Что мы, наконец, знаем наверняка, так это историю реакций (в том числе и наших собственных) на мертвые изображения, воспринимаемые как живые. Невозможность формулирования нигде не была выражена так прекрасно, как в поисках Роланом Бартом сущности своей матери на его любимой (но никогда не перепечатывавшейся) фотографии. В конце концов, все это приводит к разочарованию: «и я пребываю в иллюзии, что чтобы добраться до того, что там, сзади, достаточно очистить поверхность образа: допытываться значит повертеть фотографию в руках, вторгнуться в глубину бумаги, достичь ее изнанки (ведь для нас, западных людей, сокрытое более «истинно», нежели то, что видимо). Но, увы! я могу доискиваться сколько угодно, никакого открытия не происходит: если я