Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

Можно утверждать, что Барт здесь говорит о бытии, а не теле, о знании сущности, а не о постижении субстанции. Но признание в этом отрывке «правды западных людей» проникает в глубины тех разновидностей подавления, о которых я так часто говорил. Теперь, наконец, пора признать истинность того, что видимо как тело. История и этнография изображений дает нам все необходимые доказательства, в отличие от искусствоведения. Но во всем этом кроется – возможно, скрытый, но не слишком глубоко – последний вопрос этой главы. Имеют ли реакции, подобные тем, которые я описал в этой главе и которые я взял из старых книг, какое-то отношение к сегодняшним реакциям, к искусству и образам, окружающим нас?

Факты очевидны: разговоры о живых изображениях продолжаются, и мужчины и женщины упорно реагируют на них, исходя из веры, предположения и чувства, что изображенному объекту присущи живые качества. «Изображенному объекту» в широком смысле, а не просто фигуративным образам или религиозным образам, работающим в простых или традиционно религиозных культурах. Чтобы исследовать восприятие нефигуративных изображений как живых, одушевленных или плотских, конечно, потребовалась бы иная этнография, но не существенно иной способ описания. Для установления именно таких реакций не потребовалось бы никакой великой софистики: если бы это было так, то утверждение о свойствах когнитивных процессов было бы опровергнуто. Но даже если бы конкретное утверждение о том, что изображения воспринимаются как живые, и реакции, основанные на этом восприятии, были встречены скептически, все равно было бы невозможно отрицать или опровергать силу долгой истории и обширной этнографии, которые рассказывают о таких реакциях. Сила заключается именно в остатке, в том факте, что, как бы нам ни хотелось сказать, что современные реакции никогда не будут похожи на старые или на реакции чужих культур, мы не сможем забыть эти старые и чужие реакции или подавить те способы, которыми они проникают в каждую нашу мысль об изображениях, о каждом нашем движении по отношению к ним и о каждой категории, к которой мы их относим. Труднее всего четко определить, как именно круговращение истории попадает в основное русло нашего мышления; но мы не можем постулировать простое блокирование или прекращение реакций, которые сохранялись так долго. Нет никаких причин, по которым они должны внезапно закончиться сейчас – и меньше всего потому, что некоторые изображения больше не похожи на привычные нам тела. Но теперь наши разговоры стали более невинными; мы больше не считаем себя участниками реакций, которые превращают изображения в нечто гораздо большее, чем они есть на самом деле – обычное дерево и камень, бумага и холст. Если бы это было так, мы бы их не позволили. Когда-то и в течение долгого времени сообщения о живых изображениях и реакции на них были весьма впечатляющими, но теперь мы лишили их силы и считаем громкими и вульгарными. Мы считаем, что наш собственный способ говорить об изображениях более высокоразвитый; мы прибегаем к формализму, который лишает изображения их эффекта, их воздействия и всего того, что важно в их значении. Или мы с некоторой иронией признаем долю вульгарности в наших реакциях. Не мешало бы более открыто думать и говорить о жизни на изображении, а порой даже задуматься о том, чтобы вернуть телесность.

Глава 12

Возбуждающее действие образа

Если психолог учит нас: «Существуют люди,

которые видят», можем ли мы спросить его:

«А кого ты называешь 'людьми, которые видят'?»

На это ответ должен быть: «Людей,

которые при таких-то и таких-то обстоятельствах

ведут себя так-то и так-то».

Людвиг Виттгенштейн. Заметки о цвете. I.88[176].

Cette femme n'est pas une

creature, c'est une

creation[177].

Слова Френхофера из издания «Неведомого шедевра»

Оноре де Бальзака 1837 г.

Cette femme n'est pas une

creation, c'est une

creature![178]

Слова Френхофера из журнальной версии

«Неведомого шедевра»

Оноре де Бальзака 1831 г.

Что, если любой осознанный зрительный акт причастен к интенциональности желания, желание рассматривать изображение подобно желанию рассматривать сам предмет, а движущей причиной его, по крайней мере на Западе, выступает мужское желание? Каковы следствия такого положения вещей для исследователя реакций?

Предположим, что речь здесь идет о желании обладать: но обладать ли самим изображением, или тем, что изображено? Если мы полагаем, что все сводится к отношению знака и означаемого, то преуменьшим значение стремления к господству и обладанию. Именно в этой последней области берет начало гендерная проблематика. Если мы сосредоточиваем свое внимание исключительно на означающем, то вступаем в царство фетишизма, и семиотическая мерка оказывается непригодной. Но почему придавать такое значение обладанию? Потому что обладание предметом изображения выявляет эротическую подоплеку истинного понимания. Герменевтический поиск всегда основан на подавлении и перверсии желания: объекты понимания всегда наги. Долгое разглядывание приводит к фетишизации, как и манипуляции с объектом, который что-то означает. Любая фиксация взгляда на всем, кроме самого тела, как и простое понимание, есть попытка эротизировать то, что не наполнено значением. Например: потребность эксплицировать форму и выразить сочетания цветов приближает нас к допустимой порнографии дискурса. Однако это не означает, что в очертаниях, форме, цвете и любых других способах, которыми являют себя изображение и его предмет, нельзя обнаружить собственного локуса конкретного желания и специфической реакции на него. Или что всякая форма выражения либо симптом реакции непосредственно, с необходимостью и неизменно предопределяются тем, как изображение выглядит.

Проблема, следовательно, заключается в том, чтобы теоретически осмыслить историю, которая сделалась идеологией мужчин, если только не всегда была ею. Ничего не получится, если история эта окажется пристрастной1. Вопрос о методе впервые возникает из решения признать, что все разговоры о возбуждающем воздействии образа предопределены мужским взглядом (или неизбежностью того, что исследователь должен занимать позицию в точке ее современной кульминации). Скажем, всякий взгляд на Западе – мужской: это взгляд глазами мужчины, обладающего или желающего обладать женщиной. Однако, признав это, можно ли так просто разделаться с ключевыми проблемами априоризма? Положительный ответ был бы слишком прост – хотя вполне допустим в терминах истории реакции.

В первой главе я останавливался на том, как интерпретировали такие картины, как «Венера Урбинская», или гравюры, такие как «Святое семейство со святой Анной» Ганса Бальдунга Грина. Эти интерпретации были репрессивными, потому что избегали более прямых и