Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

Как мы знаем из обстоятельств, связанных с заказом «Мадонны Победы» Мантеньи, иудеи расплачиваются за плохое обращение с христианскими изображениями. Но только когда мы изучим сотни подобных свидетельств, мы сможем начать осознавать влияние и резонанс таких обстоятельств. Чаще всего вспоминается история о иудее из Константинополя, который украл икону с изображением Христа, нанес по ней удар и отнес к себе домой, чтобы сжечь; после чего из того места, куда был нанесен удар, потекла кровь. Эта история встречается в самых ранних источниках, начиная с Григория Турского, а затем расширяется, уточняется или трансформируется во всех последующих сборниках, включая Цезария и Готье де Куэнси.58 Цезарий характерно отмечает, что эта икона была пронзена мечом в соборе Святой Софии в Константинополе и ее все еще можно было увидеть в его время.59

Еще одна ключевая история, которую можно найти как у Готье, так и у Цезария, – это история о хорошо известном изображении из Сайданайского монастыря в Дамаске, у которого мироточила рана. Эта история становится традиционной; о ней вспоминают при каждом удобном случае; на первый план охотно выдвигаются более поздние параллели. Горячо отстаивая истинность сайданайского чуда, Готье напоминает своим читателям об изуродованном и истекающем кровью образе из Шатору, одном из многих, которые кровоточат, независимо от того, нанесен ли удар иудеем или сарацином, или нет.60 Все истории об изображениях, источающих кровь или другие вещества, содержат сильные морализаторские компоненты: иконоборец приходит в замешательство от того, что из нанесенной раны течет настоящая кровь; иудей или язычник обращается в веру благодаря чудесному событию. Мотив обычно предельно ясен.61

Но эффективность мотива зависит от веры – реальной или предполагаемой – в чудо. Вот почему подобные истории каким-то образом усиливают те виды смешения, которые мы рассматривали, вопреки настойчивым притязаниям на рационализм. Когда Винсент из Бове, спустя несколько лет после Готье, рассказывает о жителе Брабанта, который бросил камень в статую Девы Марии с Младенцем, он говорит, что кровь текла из рук Христа ac si esset hominis viventis, «как если бы он был живым человеком».62 Такая фраза наводит на совершенно очевидную мысль: Винсент прекрасно понимал, что статуя не была живой, но вела себя так, как будто она была живой. Чудо заключалось именно в этом факте. Рассказчик, в отличие от зрителя, осознает разницу между изображением и прототипом. Но это уже после события, и рассказчику важно настоять на различии. Если бы изображения рассматривались как от природы сопричастные жизни в любом нормальном и бытовом смысле, то выделение крови и других веществ не считалось бы чудесным или способным обратить неверующих. Но в очередной раз мы видим, что эти чудеса случаются и описываются так часто, что во многих случаях, вполне вероятно, осознание различия между неподвижным объектом и живым существом, подразумеваемого этим сравнением, приостанавливается. Таким образом, возможно, что фамильярность обращения с некоторыми изображениями свидетельствует о попытке ввести трансцендентную репрезентацию изображения или трансцендентную действенность изображения в пределы человеческого опыта. Но наделение изображения чувством и восприимчивостью, а также указание на возможность личных отношений часто оказываются вполне успешными: это возвращает трансцендентное на землю, а сверхъестественное – в сферу повседневного опыта. Однако это приносит свои собственные неприятности.

Уже описывалось успокаивающее воздействие изображений Девы Марии, предлагающей свою грудь встревоженному зрителю, и можно увидеть сходство со всеми этими историями, связанными с истечением телесных субстанций, самопроизвольно либо в результате усилий или боли. Уже у Плиния и Плутарха упоминания о потеющих изображениях встречаются достаточно часто, чтобы их можно было отнести к топосам. Изображение Пресвятой Девы так сильно потеет («из страха перед божественным судом», – говорит Цезарий), что прохожие сильно удивляются, а некоторые присутствующие матроны вынуждены вытирать капли своими платками.63 Но чаще всего выделяемые вещества, особенно масло из грудей, оказываются (после сбора) целебными.64 Здесь когнитивный процесс встречается с психологией желания. Стоит только вдуматься в слова Мьело, переделавшего более старую легенду.

Один монах был особенно предан образу Пресвятой Богородицы, перед которым он привык возносить свои молитвы. Однажды он заболел, и у него на горле появилась ужасная опухоль. Он не мог говорить, был бледен и печален. Когда боль стала совсем невыносима, ему явилось видение, в котором Пресвятая Дева показалась ему особенно прекрасной; а затем, вытерев его раны тканью, она обнажила свою грудь и вложила ее ему в рот, «et puis en arousa toutes ses playes».64[174] Сексуальная подоплека видения, как и в случае с менее откровенным рассказом о том, как святой Бернард пил молоко из груди Пресвятой Девы, предельно ясна.

Конечно, мы имеем дело с видением, а не с реальным изображением. Но опять же, что важно, так это прямое сопоставление изображения и видения с явным намеком, как это часто бывает, на то, что внимание монаха к изображению стимулировало видение. Начинаешь еще яснее понимать, почему священнослужителям, которые хотели, чтобы изображения в их церквях и монастырях приобрели культовый статус – часто в целях финансовой выгоды, – приходилось изобретать механические хитрости, с помощью которых соответствующее изображение могло бы перегонять ту или иную жидкость. И эта жидкость, в свою очередь, естественно, была бы способна оказывать лечебное воздействие. Даже если большинство утверждений подобного рода были ложными (а они были таковыми далеко не всегда), нетрудно понять, почему совершались такие действия. Результаты были слишком очевидно эффективными.

V

У Цезария есть необычный отрывок, в котором рассказывается о реакции одной женщины на старинное изображение Пресвятой Девы в часовне Фельденц близ Бернкастеля. Она бросила на него один взгляд и, «возмущенная скульптурой», воскликнула: «Почему здесь стоит эта груда старого хлама?» (Ut quid hic stat vetus haec rumbula?).66 Тот факт, что женщина быстро понесла заслуженное наказание за такую дерзость, представляет для нас здесь меньший интерес, чем формулировка Цезарием контекста этой истории. Она начинается с утверждения, что, хотя изображение, безусловно, было выполнено не очень хорошо, оно было, что характерно, «наделено многими достоинствами».67 Таким образом, мы имеем дело с осознанием эстетического статуса изображения, которое мы находим во всех легендах о чудесах, явно противопоставленным вере во внутренне присущую ему силу. Этот отрывок воплощает в себе два основных вопроса.

Первый кажется ясным. Как я уже утверждал, фамильярное отношение к образу (в данном случае фамильярное презрение) делает его доступным (и в этом случае полностью лишает его – или считается, что полностью лишает – его трансцендентного потенциала). Но второй вопрос