Исчезнувшие царства. История полузабытой Европы - Норман Дэвис

В то время ни Фридрих, ни Петр не могли считаться игроками, претендующими на высшие позиции. Гогенцоллерны были заняты соседом Бранденбурга – Саксонией. Романовы были заняты Швецией, чьи владения на южном берегу Балтики обещали будущее «окно на Запад». Гогенцоллерны пока еще не осмеливались бросить вызов своим немецким хозяевам, императорам Габсбургам, а Романовы, хотя и были хозяевами бескрайних просторов Сибири, пока не смогли обеспечить себе постоянный выход ни к Балтийскому, ни к Черному морям. На западе они столкнулись с Польшей-Литвой, внутренние недуги которой маскировала военная репутация Собеского, на юге же их окружали земли османского султана.

С учетом этих ограничений современная прусская история сосредоточена на путях и средствах, посредством которых периферийное, частично зависимое и изначально третьесортное государственное образование сумело за пять-шесть поколений стать ведущей державой Европы. Эта трансформация окружена аурой почти чуда. Основные этапы можно обобщить под пятью заголовками: (1) международное признание королевского статуса Пруссии по Ништадтскому мирному миру 1721 года; (2) феноменальные военные подвиги Фридриха II Великого (пр. 1740–1786 гг.), приобретение которым «королевской Пруссии» вдохновило его изменить свой титул на титул «короля Пруссии»; (3) удивительное возрождение королевства и прусской армии после поражения и почти полного исчезновения во время Наполеоновских войн; (4) колоссальные территориальные приобретения Пруссии на Венском конгрессе (1815 г.), заложившие основы ее последующего промышленного превосходства; и (5) три хрестоматийных войны канцлера Отто фон Бисмарка, который менее чем за десятилетие превратил Пруссию в первую военную державу Европы. Пик успеха Пруссии наступил после победы во Франко-прусской войне 1871 года, когда в большом Зеркальном зале Версаля прусский король был объявлен императором Германии.

Самый опасный момент во всей этой саге имел место в январе 1762 года, в конце Семилетней войны. Кёнигсберг, захваченный русскими войсками четырьмя годами ранее, управлялся военными губернаторами и из практических соображений был присоединен к Российской империи. После штурма крепости Кольберг в Померании последовала осада Берлина, и он был близок к капитуляции. Говорили, что Фридрих II, чья армия потеряла половину своих войск, был на грани самоубийства. Но внезапно российская императрица умерла. Трон унаследовал ее племянник Петр III, который, будучи отъявленным пруссофилом, отменил наступление, и Фридриху предложили почетный выход из войны. Он назвал свое счастливое спасение «чудом Брандербургского дома». Пруссия выжила, восстановилась и в дальнейшем превзошла надежды своих самых горячих поклонников.

К большому возмущению Берлина, многие европейцы отреагировали на успех Пруссии со смесью страха и плохо скрываемой зависти. Некоторые обратились к сатире и карикатуре. Один викторианский учебник из Англии, представивший «краткий очерк роста прусской мощи», пишет, можно сказать, от лица всего жанра:

«Своими ненасытными амбициями, направляемыми непревзойденным мастерством и полным пренебрежением к тому, что законно и правильно, она [Пруссия] преуспела в течение последнего столетия в ограблении провинций Австрии, Польши, Саксонии, Дании, Ганновера и Франции, принадлежащих соответствующим империям. И таким образом, на один сезон [ей] удалось стать директором школы Дамы Европы».

Как, спрашивается, директором может быть «она»? Эта гендерная путаница весьма симптоматична. «Прусский милитаризм», которому все остальные державы пытались подражать, вскоре был осужден как основная причина бедствий Европы.

В этом и заключаются корни другого историографического феномена. Представленная как центральная часть сомнительной моральной притчи о Добре и Зле в Новое время, германская история в XIX и XX веках достигла непревзойденной известности в академической программе. Ей посвящено наибольшее число диссертаций, учебников, курсов и исследований. В англо-американском сегменте, англоязычные СМИ которого верховодят глобальным насестом, прежние жалобы на «прусский милитаризм» слились с ужасом нацизма – этой кульминацией всего прошлого зла. Автор холокоста и главнокомандующий оси Адольф Гитлер (который не был пруссаком) представлен не только как людоед, который должен уничтожить всех других людоедов, но и как неизбежный продукт долговременных германских тенденций. Появление Гитлера, как выразился один историковод, не более случайно, чем то, «что река впадает в море». Другие тираны, другие жертвы, другие трагедии были оттеснены на обочину или эмоционально нивелированы. Среди них трагедия самой Пруссии.

Благодаря расположению Пруссии на восточном фланге Германии, Россия всегда занимала видное место на прусской ментальной карте. Как только Польша-Литва была удалена из расчета, Пруссия и Россия обрели общую границу, и страх перед Россией подпитывал многие прусские настроения. К тому же, благодаря многократным кровавым кампаниям, русские научились ненавидеть именно прусский элемент в Германии. Эти тенденции необходимо признать и исправить. Западные течения в германской истории нельзя забывать. Но русско-прусские отношения должны быть представлены сообразно их выдающейся роли в длинном последнем акте истории, который в итоге привел к уничтожению Пруссии.

Таков контекст, в котором необходимо изучить одну из самых грозных исторических книг. Немногие авторы могли когда-либо удостоиться такого небывалого шквала похвал, как автор книги «Iron Kingdom: The Rise and Downfall of Prussia»[150]. Согласно почти всеобщему признанию, преподаватель Кембриджа австралийского происхождения Кристофер Кларк написал текст, интеллектуальное содержание которого столь же убедительно, сколь ясен его стиль. Рецензии изобилуют лестными прилагательными: «захватывающий», «просветительский», «увлекательный», «авторитетный», «проницательный» и «рассудительный». Кларк отвергает избитые обвинения в адрес государства Гогенцоллернов, предлагая вместо них портрет прогрессивного, космополитичного и просвещенного государства. Его tour de force[151] тем более приветствуется, что он ломает рамки предрассудков, в которые так часто загоняли германскую историю.

Тем не менее по крайней мере одно предложение в тексте Кларка должно быть подвергнуто сомнению. Это важно, поскольку оно первое: «В начале был только Бранденбург, сердце будущего государства Пруссии». Возникает вопрос: непонятно, почему игнорируется восточная часть уравнения. Начало могло бы выглядеть так: «Когда-то давно было место под названием Бранденбург, и другое – под названием Пруссия». Это могло бы лучше подготовить читателя к длинному изложению, которое следует далее и показывает, как Бранденбург и Пруссия сошлись вместе. На самом деле «Железное королевство» не начинается с началом ни Пруссии, ни Бранденбурга, ни даже королевства. Оно подхватывает нить в 1600 году, более чем на полпути прусской истории и более чем за столетие до возникновения королевства. И нельзя не заметить последнее предложение книги: «В конце концов остался только Бранденбург». Это элегантный прием, позволяющий замкнуть круг аргументации, но он также раскрывает секрет автора. Он принял точку зрения современного либерального берлинца и не рассказывает историю «всех Пруссий». Несмотря на очень оригинальную интерпретацию, фокус, как и у Борусской школы, прочно сосредоточен на творении Гогенцоллернов: его истоках, его расцвете и его печальном конце. Как только это будет понято, все дальнейшие придирки можно забыть. Оставшиеся