Я обязательно вернусь. Книга 3.2 - Нора Ольвич

— Давайте оставим этот русский, — это не хорошо по отношению к графу Антонио, — вытирала набежавшую слезу рукой.

— Как вы ранимы, душа моя.

— Гормоны, барон, шалят, — я улыбалась. — А ещё я очень рада вам, спасибо, что решились на это.

Глава 30

Герцог — дон Себастьян Немур.

— Донна Анна, она достойна самого лучшего: иногда, находясь рядом с ней, боюсь опалить своё сердце о те чувства, что она носит в себе. Она безупречна. Для неё существует только один мужчина, он жив в её сердце и будет всегда жить, пока она дышит. Я не встречал более таких женщин. Она достойна быть королевой. И честно, если я попрошу приглядеться её к своей особе, то я боюсь остаться в тени тех её чувств к известному нам с вами человеку, боюсь постоянных сравнений.

— Это так, брат Константино. Встревоженно, словно предчувствуя нечто, смотрел на океан, что окружал наш остров.

— Никогда не думал, что смогу покинуть Венецию.

Мне кажется, или старший брат взволнованно вышел из своего вечно отстранённого состояния?

— Хотел бы продолжить: Себастьян, в моей жизни происходят определённые изменения, я встревожен. Молодая особа, что заставляет моё сердце биться чаще, её траур и молодость, не даёт мне право ухаживать за ней. Меня терзают сомнения. Словно юнец, я боюсь отказа. Может быть, ваша супруга… мадам герцогиня поможет мне в этом непростом деле.

— Баронесса Мари-Энн?

Константино с лёгкой улыбкой смотрел вдаль.

— Она: я словно жить начал заново. Мне кажется, это взаимно, но, невинная в душе, благородная синьора боится своих чувств.

— Столько лет прошло с момента трагедии.

— Больше десяти, мой друг, я хочу позволить себе любить Её.

Увидел юнгу, который сломя голову бежал к нам по зелёному склону, не разбирающего козьих троп. Яркий всполох его рыжих шотландских волос, и машущие от тревожного возбуждения руки… Я уже тогда всё понял. Началось!

Оглянувшись на брата, поймал его встревоженный взгляд.

— Моя Донна!

Подтверждая мои мысли, сказанные вслух, Константино вложил мне в руки поводья своего жеребца.

— Обсудим всё после, ты нужен там.

В ушах словно забились молоточки, всё отошло на задний план. Я ждал этого дня, и так его боялся. Пресвятая Дева Мария, защити её!

'— любовь моя, я знаю, что бываю порой нерешителен и неловким, когда речь идёт о любви к тебе. Когда ты глазами Мадонны смотришь на меня, я право, теряюсь от вины. Это тягостное положение, и ожидание дитя, твоё, нездоровье, всё пришло от меня. Если не я, то кто же виноват в этих страданиях, душа моя.

Я искал, но не нахожу виновных, моя нежная и такая доверчивая девочка. Несдержанные и пылкие чувства к тебе, они всему виной.

Прикладывая мою руку к своему животику, в котором уместилось наше дитя, ты смотрела мне прямо в душу, а я замирал от восторга, не находя должных слов. Понимала ли ты это? Ведь порой слова и вовсе ничего не значат. Слышала ли ты мою душу в эти моменты нежности?

С первого дня, что увидел тебя тогда в Венеции, я не переставал думать: где ты? Как ты?

А ты, сияющий лучик моей жизни, любишь ли ты меня так как я тебя? Нашла ли твоя, душа счастье в моих крепких объятиях, моя Донна'.

Оставив жеребца, бежал по аллеям. Перед глазами вставала вся моя жизнь, с ней.

«— она не может меня покинуть, она обещала, что всё будет хорошо».

Крик.

«— человек не может кричать. Так! Или, может? Мадонна»! Схватился руками за голову. Жалобный стон, что последовал следом, перевернул, что-то в груди и заставил упасть на колени, прямо у порога лекарского домика, обернувшись в сторону семейной часовни.

«— Мадонна, не оставь нас, умоляю».

«— Господи, помилуй! прости, помоги нам Всевышний»! — больше не было слов, и заученных с детства молитв, только это кружилось в голове и казалось главным, самым важным в данный момент. И самым правильным.

«— Господи, помоги»!

Осознав себя растерянным человеком, с безумными глазами, мечущимся по двору, и поняв, что прошёл уже как час, а может, и более, что солнце уже не так ярко светит и давно уже не полдень. Понимал, что положение всё то же, что ничего не закончилось.

Ждал. Стоны. Они давали надежду.

Жива.

Часы казались минутами и наоборот, минуты часами, когда не слышал эти признаки безумной боли. Не помнил, как прошла ночь, самая страшная моя ночь в жизни. Видел людей, что пытались увести его в дом, но он не мог вспомнить тех, кто подходил, как только они отходили в темноту ночи.

«— пустите меня к ней, отчего я здесь, один в ночи, а она там, в мучениях, и не в моих объятиях»? — только эта мысль не давала покоя.

— Донна Адория, впустите меня! — бился в дверь, как раненое животное.

— Монсеньор, да что же это вы!

Женщина, впуская меня, сразу направила в ванную комнату, заставляя мыть руки и лицо, снимая верхнюю одежду. Ничего не понимая, выполнял все требования, натягивая какие-то одежды и обувь на босу ногу.

«— Господи, помоги»! — бесконечно твердил, не замечая даже, что обращаюсь к Всевышнему напрямую, не через посредников или имена святых. Как когда-то в далёком детстве, наивном и простом.

Из минуты относительного спокойствия вывел долетавший из комнат крик, безумный, ни на что не похожий. А следом, она звала его:

— Себастьян! Помоги!

Бросившись туда, в порыве защитить и решить все её проблемы навсегда, закрыть собой, если нужно. Услышал, словно безумное:

— Помоги!

Так не может кричать человек! Тем более его девочка.

А следом последовал тоненький писк.

Мадонна! Это-то, о чём он думает?

— Господин герцог, у вас родилась дочь. Её Высочество, просит вас зайти в покои.

* * *

Я помнила, как звала мужа, как безумно долгой была эта ночь, и как он рвался в запертую дверь. Как просила помочь мне Мадонну и ещё хоть кого-нибудь.

Потуги.

— Головка, ребёнок выходит!

А затем крик: не мой. Или всё же мой? И вселенское облегчение. Получилось.

Откинувшись на изголовье родильного стола, слушала тихое, нежное кваканье новорождённого, звучавшее как музыка для моих ушей.

— У вас дочь, госпожа.

— Покажите. Позовите мужа.

Меня удивила паника присутствующих, обеспокоенных, что