Я обязательно вернусь. Книга 3.2 - Нора Ольвич

— Себастьян!

Кричала, в ужасе закрывая уши. А далее, оказавшись в объятиях мужа, а следом и в спальной комнате, с трудом справлялась с тошнотой.

— Мне нужно в будуар, мне плохо. Этот звук! Отчего он не прекращается?

— Дорогая. Да что с вами? Послушайте, какая тишина, и туман на улице, он словно отделил нас от всего мира. Муж обеспокоенно прижимал к своей груди мою голову.

Я судорожно, словно по наитию, вспоминала сроки своих последних лунных дней, которые возобновились совершенно недавно.

— Их не было!

Я изумлённо смотрела в глаза мужа.

— Мой цикл! Его не было.

Помня, что говорил мне князь Давид много лет назад.

«— должен предупредить, что детей у тебя, возможно, тоже не будет… Смирись».

И снова звон в ушах: «голос собора» Нотр — Дама, он не прекращался. Какое-то непонятное предчувствие заставляло меня не сидеть на месте.

— Я не могу. Помогите мне одеться! Что-то произошло! Франциск!

Держа его ладонь в своей руке, спешила в основную усадьбу. Аллея, покрытая туманом, как никогда казалась мне слишком длинной. Задыхаясь от бега, ослабляя шнуровку платья на боку, остановившимися глазами смотрела на мужа. Приходило осознание чего-то страшного:

— Франциск! Дядя! Что с ним? Это звон главного колокола Парижа.

В бессилии осела на землю. Заливаясь слезами, не могла более идти куда-либо.

— Что мы скажем Анне? Что!

Присев рядом на колени, укачивая меня, как малое дитя, он молчал. Думая о чём-то, о своём. Словно готовясь к одному из самых сложных этапов нашей жизни. Охранники, стоя рядом, отводили взгляды от наших фигур на земле и снимали головные уборы.

* * *

Она хотела во Францию, и просто бредила ею. Мы не могли её удерживать более на острове. Управляющие маркизы де Аулестия вместе с отчётами привезли действительно страшные вести. Заплаканная женщина металась по своим комнатам, в спешке собирая вещи.

— Ну что же вы! Что же! Отправьте меня к нему! Ведь я люблю его! Люблю! Не верю!

Это были страшные дни. Женщин, их так мало было в герцогстве, их провожали глазами, их вспоминали в молитвах.

И вот двое из них с остановившимися взорами, каждый день, в траурных одеждах, стоя на самом высоком месте их семейной часовенки, смотрели вдаль. Так они проводили практически весь день. Все их мысли были во Франции. Там, где сейчас хоронили великого правителя из королевского дома Валуа.

— Я не могу! Я так больше не могу! — Анна, она рыдала и билась в истерике каждый день у нас на руках. Элеонор, пытаясь успокоить мать, всё больше впадала в панику.

Каждое утро для меня было всё мучительней просыпаться. Я не хотела открывать глаза. Мысли были только о Нём. Воспоминания. Я глушила их. А потом, рыдая, вновь вспоминала, как была несправедлива к дяде.

— Я не успела сказать ему что-то очень важное! Что же делать! Я должна ему сказать, что люблю его.

— Кристин, послушайте, вы не должны ехать в Париж, вы уже ничего не измените, не нужно подвергать семью лишней опасности. Мадам Анна, с ней что-то не так. Услышьте меня, я не могу достучаться до вас уже несколько дней.

Я испуганно смотрела на Себастьяна, вдруг понимая, что, проявляя слабость, не найду успокоение своей душе.

И тогда, взяв себя в руки, просто заставляя отодвинуть на задний план то, что действительно уже нельзя исправить, дрожащим голосом, я рассказала мужу и его брату о тех днях, когда маркиза безучастно существовала в своём собственном мире после развода. Не желая возвращаться из призрачных видений и воспоминаний в реальность.

— Мы все боимся этого её состояния, его нельзя допустить. Любовь к этому человеку, это вся её жизнь. Сейчас её просто отняли у неё.

Дон Константино, сопровождая повсюду, он не отходил от маркизы, находил слова, а, возможно, и просто минуты молчания. Делясь своими переживаниями о потере когда-то близких ему людей. Мы часто их видели вдвоём. Это сложно было назвать прогулками. Просто печально одиноким людям, в этот момент их жизни, нужно было быть рядом.

Благородная Анна, она должна была выговориться чужому человеку. Дон Константино он готов был слушать. Просто стоя на берегу моря и смотря вдаль.

Мои утренние недомогания, они усиливались, ни кому не давая покоя. Из-за токсикоза я практически не могла принимать пищу. Только если, лёжа, не встав ещё ото сна. Совсем понемногу, крупицы. Ожидая, когда организм подаст знак в виде лёгкого наката слабости:

«— стоп, хватит».

Шевалье Арман сбился с ног, оказывая лекарскую помощь Анне и мне. Его диагноз в случае со мной был неутешительным и очень серьёзным.

— Если вы не оставите свои переживания, слёзы и истерики, вы потеряете ребёнка, Ваше Высочество. И, возможно, не сможете иметь детей никогда.

В покоях же маркизы Анны каждый день звучало только одно:

— Маркиза, я сочувствую вашему горю, но, герцогиня в положении, возьмите себя в руки. Она потеряет дитя, ваши слёзы, они ранят душу. Как только ей станет лучше, мы отправимся во Францию. Выпейте это успокоительное.

Именно шевалье Арман выработал чёткую позицию нашего поведения на весь период моей беременности, которая в принципе не предполагала каких-либо путешествий. И очень жёстко заставлял всех придерживаться установленных им порядков.

Несколько недель у меня был постельный режим. Затем прогулки с мужем или с детьми, правильное питание. Встречи с Ромелем, которые очень благотворно на меня действовали, поднимая настроение, а после был дневной сон. Меня полностью отстранили от какой-либо занятости, и запретили прогулки верхом.

Анна была в окружении Адории, Элеонор и Анжелик. Островом управлял герцог Себастьян, сеньор Рикардо и дон Константино. Ни на минуты не прекращалось строительство крепостных стен, которые соединяли между собой естественные горные возвышенности, острова, и уже начатых строений, домов и вилл. Охрана княжества и военизированные дозоры осуществлялись в установленном порядке. Наши суда курсировали в водах герцогства, не позволяя сторонним галеонам и вообще, каким-либо судам пересекать их границы. Всё работало, как отлаженный часовой механизм.

Баронесса Мари-Энн, её няни и камеристка занимались исключительно детьми. Всё чаще меня клонило ко сну. Подозреваю, что шевалье Арман что-то добавлял в мои напитки.

Безмерное чувство утраты отступало, оставляя после себя светлую грусть о человеке, который, словно предчувствуя свой скорый уход в мир иной, так много сделал для людей, что были для него очень дороги. Только сейчас я понимала дядю, то, каким он был в последние наши встречи.