Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Но это все просто размышления. Я тверд в своих убеждениях. Я атеист, и, на мой взгляд, после смерти наступает вечный сон без сновидений.

109. Развод

Под занавес 1960-х наш брак казался нам с Гертрудой все более невыносимым. Все стало только хуже, когда в 1967 году у нее начался ревматоидный артрит – он накатывал приступами, но очень часто оставлял сильную боль. Невозможно почти все время жить в мучениях и рассуждать разумно.

Да и я все больше погружался в работу, а Гертруда осталась предоставлена самой себе. Могу понять, почему ей это не нравилось. Кроме того, хотя наш банковский счет без конца пополнялся, я видел, что, на ее взгляд, толку от этого мало. Мне нравилась аскетичная жизнь домоседа. Мне подавай чистый лист бумаги да рабочую пишущую машинку, а деньги могут и дальше лежать в банке.

К 1970-му я убедился, что наша жизнь приводит Гертруду в отчаяние, и, зная, что я измениться не смогу, счел развод единственной альтернативой. Я был вполне готов отдать ей половину денег в банке плюс дом (полностью оплаченный) и все внутри него, кроме содержимого моего кабинета. Еще я был готов выплачивать, как мне казалось, очень щедрые алименты.

На тот момент Дэвиду исполнилось восемнадцать, а Робин – пятнадцать, она только-только поступила в старшую школу. Хотелось бы подождать до восемнадцати и колледжа, но ни я, ни Гертруда не дотерпели бы.

Когда мы договорились, что я съеду, я снял квартиру неподалеку и приступил к процедуре развода. К моему немалому изумлению, Гертруда соглашалась только на юридический процесс. Оказывается, чтобы развестись, мне пришлось бы пойти в суд, где она постаралась бы обобрать меня до нитки, чего нисколько не скрывала.

Это был просто кошмар. В Массачусетсе основанием для развода считались такие вещи, как душевное расстройство, супружеская неверность, жестокое и необычное обращение и так далее. Душевное расстройство и супружеская неверность даже не обсуждались, но мой адвокат сказал, что, если я расскажу ему о нашем браке, он сочинит что-нибудь достаточно жестокое и необычное, что устроит суд. Я гневно отказался. Я не хотел ни в чем обвинять Гертруду.

В таком случае, сказал адвокат, придется переехать в штат, где допустимы разводы по взаимному согласию сторон и где я смогу поселиться не только ради одного развода. Очевидным выбором стал Нью-Йорк, где, в конце концов, вырос я и где находились большинство моих редакторов (в частности, из Doubleday).

Я занялся всеми необходимыми приготовлениями и 3 июля 1970 года вызвал машину, погрузил печатную машинку, библиотеку, шкафы и все, что мне нужно для жизни, – и отправился в Манхэттен.

На этом, конечно, ничего не закончилось. Дальше пришлось тяжко, потому что Гертруда наняла адвоката, который изводил меня всеми силами. Например, целых два раза назначал слушания, а когда я мчался в Бостон, чтобы успеть, он откладывал их, и по приезде мне приходилось просто разворачиваться и возвращаться в Нью-Йорк.

Но я выдержал и через три с третью года добился развода. Более того, судья назначил Гертруде меньше, что я предлагал изначально. Мой адвокат ликовал, но я – нет. Я сказал, что не хочу ее обманывать, и добровольно повысил сумму.

Так я освободился.

Хочу добавить только один постскриптум. В те последние убийственные и несчастные месяцы перед отъездом я вовсю писал «Кладовую юмора». Попробуйте найти в ней хоть каплю моего отчаяния. А ответ прост. Когда я писал, я не был в отчаянии. Писательство для меня, как я уже вроде бы говорил выше, идеальное утешение.

110. Второй брак

Я приехал в Нью-Йорк не без подготовки. Я заручился поддержкой Джанет Джеппсон, с которой переписывался вот уже одиннадцать лет. Она нашла мне маленькую квартиру на Семьдесят Второй улице, всего в четырех кварталах от нее. Переехав, я почувствовал себя в точности как в свою первую ночь в армии, в 1945-м. Нет, даже хуже. В армии мне было двадцать пять лет, и я знал, что самое большее через два года снова стану гражданским и продолжу былую жизнь. Теперь мне уже исполнилось пятьдесят, передо мной не осталось ничего. Возврата к прошлому больше не предвидится.

Я горестно оглядел две съемных комнатки. Библиотека еще не прибыла, так что заняться мне нечем. На календаре – День независимости, а значит, нельзя навестить издательство.

Джанет привезла мне кухонные приборы и что-то необходимое для начала жизни и находилась со мной, когда я окинул взглядом обстановку. Это удивительно чуткая женщина и, нисколько не сомневаюсь, она почувствовала мое одиночество и мое бремя вины из-за оставленной семьи. Она деликатно сказала, что на праздниках не принимает пациентов и в течение дня я могу остаться у нее. Так будет веселее.

Я был этому только рад. Доброта Джанет сильно сгладила переезд. Помните: когда я приехал в Нью-Йорк, мы уже были не просто друзьями. Та одиннадцатилетняя переписка – сама по себе целый роман. Джанет писала длинные и интереснейшие письма, я без промедления на них отвечал. Чтобы у меня дома не возникало неудобных вопросов, она писала на адрес школы медицины, и я ходил туда как минимум раз в неделю – скорее из-за писем, чем ради чего-то еще. Еще мы часто созванивались.

Я понял, что Джанет так же умна и интеллигентна, как и я, и что ее взгляды и философия очень близки к моим. Письма были просто чудесны. (Джанет до сих пор их где-то хранит и время от времени перечитывает.)

По-моему, Джанет любила меня с самого начала. Ее не сковывали ни муж, ни семья. Вдобавок к письмам она читала все мои работы и наслаждалась ими еще до нашей встречи. Подозреваю, что и я ее любил, но, конечно, меня слишком отягощала мысль, что женатому человеку это непозволительно.

Позвольте тут подчеркнуть, что я не образец преданности. (А вот Гертруда – да, я в этом уверен. Мне бы и в голову не пришло спрашивать ее или пытаться разузнать самому, но все равно в этом уверен.)

На момент брака я не имел сексуального опыта, а затем в течение одиннадцати лет избегал внебрачных связей, несмотря на разные возможности в армии и на конвенциях. И все же я не защищен от соблазна, и в конце концов появлялись случаи, когда женщина ясно давала понять о своих намерениях, и у нас появлялась возможность, и… я поддавался.

Тут есть свой важный момент. С Гертрудой я никогда не чувствовал