Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Гертруды. У него обнаружился рак легких. Он никогда не курил, но тут могла сыграть роковую роль пыль на фабрике спичечных коробков, где он проработал много лет. Во всяком случае, его госпитализировали. Будучи в Нью-Йорке, я навестил Генри в больнице 17 февраля, и тогда уже было ясно, что он утрачивает ясность мысли.

Когда я вернулся домой, в Нью-Йорк к отцу засобиралась Гертруда, но вечером восемнадцатого пришли новости, что он скончался. Ему было семьдесят три.

Гертруда, конечно, была безутешна – отчасти из-за смерти любимого отца, а отчасти потому, что не успела с ним увидеться.

Естественно, она собралась в Нью-Йорк на похороны. И, конечно же, надо было ехать и мне с детьми.

Тут передо мной встала дилемма. Я боюсь похорон – не столько из-за моей нелюбви ко всему неприятному, сколько из-за стойкого привкуса лицемерия. Стоит кому-то умереть, как он или она становятся воплощением ангельского поведения и характера, чего при жизни никто не замечал, и все тут же разыгрывают глубокую скорбь, которой на самом деле могут и не испытывать.

Я приходил на церковную службу после смерти одного дальнего знакомого, потому что почувствовал себя обязанным, и видел, как вдова, вся в черном, плетется по проходу, захлебываясь слезами, пока ее по бокам поддерживают два крепких сына. Увиденное меня порядком озадачило: я знал (как могли знать и большинство собравшихся), что смерти мужа предшествовал незаконченный бракоразводный процесс, очень некрасивый и скандальный.

Впрочем, видимо, это не так уж важно. Во многих культурах крики и плач на похоронах обязательны, и, чтобы усилить шум, даже принято нанимать профессиональных кричальщиков и плакальщиков.

Но для меня смерть – это просто смерть, когда сперва человек был, а потом его нет, и, хотя в результате действительно могут поглотить печаль и одиночество, не следует выставлять это напоказ сверх необходимого. Я понимаю, что это мнение непопулярно и никогда таковым не будет.

Так или иначе, у меня имелись не только философские причины для нежелания ехать на похороны Генри. Я только что вернулся из Нью-Йорка, и меня не тянуло собираться туда снова. А главное, 19 февраля исполнялось тринадцать лет Робин, и мне казалось, что похороны – не самое удачное место для празднования. Но важность ритуала перевесить не получилось.

Впрочем, ради Робин я оттянул поездку на день. Утром девятнадцатого я отвез Гертруду и Дэвида в аэропорт, и они вылетели в Нью-Йорк. А мы с Робин поужинали в дорогом ресторане, и я расстарался, чтобы ее порадовать. (Жизнь – для живых.) Двадцатого мы с ней поехали в Нью-Йорк на машине, а на следующий день, после похорон, на машине же все вместе вернулись домой.

Для меня это было печальное время – не в последнюю очередь из-за Мэри Блюгерман, вдовы усопшего, преисполнившейся жалости к себе. Она жалела себя всю жизнь и бедняжку Гертруду приучила к тому же, но такого хорошего повода ей еще не выпадало.

Присутствовали, конечно, и другие родственники. (Даже мои отец с матерью.) И Мэри прицепилась к Софи, младшей сестре Генри, с длинной-предлинной речью о несчастьях вдовства и грядущих горестях.

Я отвел Гертруду в сторонку и тихо сказал:

– Можешь попросить мать прекратить? Софи уже двадцать лет вдова, ей наверняка тяжело выслушивать причитания твоей матери о горестях и несчастьях.

– Это что еще значит? – негодующе спросила Гертруда, никогда не допускавшая критику матери. – Муж Софи умер, когда она еще была молодой и могла о себе позаботиться.

Я с недоверием уставился на Гертруду.

– Ты что, хочешь сказать, твоей матери было бы лучше, если бы Генри умер двадцать лет назад, а не цеплялся из-за эгоизма за жизнь, покуда она не постареет?

Гертруда ничего не ответила, просто ушла. Сомневаюсь, что она меня поняла. Когда истинный мастер жалости к себе предается своему делу, для логики места не остается. Тогда я вспомнил, что мы с Гертрудой это уже как-то раз проходили.

Двадцать лет назад, когда Генри открыл после Второй мировой свое обреченное предприятие, настоящей катастрофой обернулся уход его продавца Джека.

Я спросил Гертруду, почему Джек уволился, и она ответила:

– Потому что умер его тесть и оставил в наследство кучу денег. Вот же ему повезло.

– Ты хочешь сказать, Джеку повезло, что у него умер тесть? – спросил я.

– Конечно, – сказала она. – Это нечестно. И почему все досталось ему?

– А ты бы хотела, чтобы умер мой отец и оставил кучу денег мне?

В тот раз она тоже не ответила. Наверное, самым тяжелым в отношениях с Гертрудой была ее жалость к себе, которую она ставила превыше всего.

Полагаю, у всех бывают периоды жалости к себе. Я не исключение и уже об этом рассказывал. Но это неприятное и недостойное чувство, и я изо всех сил стараюсь с ним бороться. Никогда не забуду, как библиотекарша сказала мне перед отправкой на атолл Бикини: «С чего ты взял, что у тебя какие-то особенные проблемы?»

Я редко поучал Робин или пытался привить ей свое мировоззрение, но в этом случае все-таки постарался, всерьез опасаясь, что она переймет эту плохую привычку от матери.

Я ей сказал: «Робин, на мой взгляд, каждому выделяется конкретное количество жалости и не каплей больше. Если сам жалеешь себя, то другие будут жалеть тебя меньше. А если слишком жалеешь себя, никто другой о тебе и не задумается. Но если смело взглянуть в лицо своим бедам, тогда ты обретешь у других и сочувствие, и помощь».

Очень рад, что она ко мне прислушалась, потому что Робин выросла счастливым человеком. На своем веку ей пришлось хлебнуть несчастий и разочарований, но она всегда отважно их переносила.

б) Юда Азимов. Отец, как я уже говорил выше, тридцать лет прожил на таблетках нитроглицерина от стенокардии.

В 1968 году мы всей семьей устроили в честь золотой свадьбы моих родителей большой ужин, и вскоре после этого они переехали во Флориду. Расставаясь, я с печалью и смирением задумался, увижусь ли с ними снова. В конце концов, я не собирался во Флориду и сомневался, что они захотят вернуться в Нью-Йорк. И отца я действительно больше не увидел.

3 августа 1969 года в воскресном выпуске New York Times Book Review вышла статья обо мне – прекрасная, с правильными цитатами, без ошибок и глупостей. В ней я отзывался об отце с любовью. Я позвонил ему и спросил, видел ли он статью, и он ее видел.

Отец редко выставлял чувства напоказ, но в тот раз явно был растроган и доволен. Между