Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Он нетерпеливо ответил:

– Зачем ты переживаешь? Умру так умру.

На следующий день, 4 августа 1969-го, боли усилились. Мать отвезла его в больницу, где он тихо скончался в возрасте семидесяти двух лет.

Жизнь отца была тяжелой, но полной достижений. В Штаты он приехал в двадцать шесть нищим иммигрантом и все же сумел выучить трех детей, увидеть, как дочь вышла замуж по любви, как младший сын занял высокую должность в крупной газете, а старший стал профессором и плодовитым писателем.

Мой брат Стэн ездил во Флориду, забрал мать и тело отца и перевез на Лонг-Айленд. Формальную церемонию для отца не проводили (Стэн их не одобряет точно так же, как и я). Мы только пришли на участок на кладбище Лонг-Айленда с раввином и наблюдали за похоронами. Перед тем как гроб закрыли, я посмотрел в последний раз на лицо отца, но Стэн не смог.

в) Анна Азимова. Брат поместил мать в дорогой дом престарелых в нескольких милях от своего места жительства, чтобы навещать ее часто и регулярно. Я навещал ее реже, но обязательно звонил в оговоренные дни. Отец оставил достаточно денег, чтобы ей хватило до конца жизни, но, конечно, если бы их не хватило, мы бы с братом помогли.

Время от времени я позволял ей погреться в лучах моей славы. Я выступал на «обеде с автором» на Лонг-Айленде, который спонсировала Newsday, газета моего брата. Стэн привез мать на лимузине, во время мероприятия она сидела за главным столом. Боюсь, в своем выступлении я подшутил над Стэном, и тогда моя мать встала и погрозила мне кулаком. (Помню времена, когда ее кулак казался мне настоящей угрозой.) Когда отзвучали речи, все стали подходить к нам, чтобы купить книги – как мою, так и других присутствующих писателей, – и просили подписать их, один человек захотел взять автограф у моей матери, и она расписалась с гордым видом.

Позже я выступал в библиотеке Лонг-Бич, совсем недалеко от ее дома престарелых, только чтобы она могла присутствовать и исполнить роль «матери спикера».

Но все же она быстро угасала. Я звонил ей 5 августа 1973 года, в наше обычное время. Она ответила вся заплаканная и говорила о моем отце, по которому очень тосковала. В ту же ночь она скончалась, ее обнаружили в постели утром 6 августа. Она пробыла вдовой ровно четыре года и два дня, не дожив всего месяца до семидесяти восьми.

Ее должен был официально опознать родственник. В доме престарелых не смогли связаться с моим братом, а у сестры не было машины, поэтому дозвонились до меня, и я поехал с Джанет на Лонг-Айленд. Время оказалось неудачным – это был день рождения Джанет, а поскольку прошлый свой день рождения она провела в больнице, этот я хотел сделать особенным, но особенным он получился совсем по другой причине.

Я приехал в дом престарелых и опознал мать, ее накрыли и увезли, а позже похоронили на подготовленном участке рядом с отцом. Мне сказали, что уже едут мои брат и сестра, мы остались их ждать, и скоро к нам присоединись Стэн с Рут и Марша с Ником.

Мы просмотрели небогатые пожитки матери, решая, что отдать Армии Спасения, а что оставить себе для использования или на память. Я взял себе шариковую ручку и больше ничего, предоставив Стэну с Маршей делить остальное.

Но зато мне сошел с рук мой кладбищенский юмор. Оглядев семью, я сказал: «Если бы мама знала, что сегодня приедем мы все, она бы дождалась». Странно, но все рассмеялись, обстановка разрядилась. Все пошли на ужин.

Тогда меня немного беспокоило, что я не испытываю особенных скорби и печали из-за смерти родителей. Я казался сам себе черствым и бесчувственным. Но на то имелись причины.

Во-первых, как я уже говорил, я не люблю чрезмерную демонстрацию печали и не склонен надрывно причитать. Во-вторых, у обоих родителей в последние годы обнаружились проблемы с сердцем, очень глупо было бы не ждать их смерти со дня на день. Ее даже можно считать милосердным освобождением. В конце концов, они оба до самого последнего дня сохраняли ясность ума, а это замечательно. Мне бы не хотелось, чтобы они дожили до старческой деменции.

Но, по-моему, главная причина, почему я не рвал на себе волосы, – я знал, что при жизни отблагодарил их как только мог, и, когда они ушли, не чувствовал ни капли той вины, как если бы знал, что подвел их. А я подозреваю, что в самом сердце громкой и показной скорби кроется то самое чувство вины.

К моему удивлению, мать оставила значительную сумму и в завещании велела поделить ее между нами поровну. Я, естественно, не взял бы ни гроша, потому что считал, что Стэну и Марше (особенно Марше) деньги куда нужнее, поэтому настоял на том, чтобы разделить наследство только на две части.

Стэн нанял адвоката, чтобы тот проследил за законностью этого изменения, и адвокат мне сказал:

– Вам тоже лучше нанять адвоката.

– Зачем? – спросил я.

– Для защиты своих интересов.

Я рассмеялся и сказал:

– Даже представить невозможно, чтобы мы с братом стали препираться из-за таких пустяков, как деньги. Мне адвокат не нужен.

И обошелся без него.

Здоровье Мэри оставляло желать лучшего, уже когда я с ней впервые встретился, и с тех пор стремительно ухудшалось. По крайней мере, это если послушать ее, а она жаловалась всем, кто подворачивался под руку.

Но Генри завещал ей достаточно денег на старость, и она еще увидела целое новое поколение. Пережила мужа на девятнадцать лет и почти до самой смерти обитала в той же старой квартире, где много лет тому назад я добивался расположения Гертруды. Лишь под конец из-за прогрессирующей слепоты и астении ей пришлось переехать в дом престарелых в Бруклине.

Там она и скончалась 12 февраля 1987 года в возрасте девяноста двух лет. Тогда самой Гертруде уже шел седьмой десяток, и она не смогла приехать в Нью-Йорк по состоянию здоровья. Не смог и Джон, ее брат, проживавший в Калифорнии. Но Робин позаботилась обо всем и сама присутствовала на похоронах.

Я воспользовался случаем, чтобы позвонить Гертруде, с которой уже давно развелся, и заверил, что она может не беспокоиться об оплате ритуальных услуг. Если не хватит денег самой Мэри, я доплачу нужную сумму. (В конце концов, она бабушка