Шальная Крада - Евгения Райнеш

— Я не хотел погубить тебя, — сильный и красивый человек плакал, хватаясь за руки Крады, и от его рыданий становилось настолько жутко, что она была готова раскрыть себя, только бы больше не слышать его срывающегося голоса. — Как я мог! Это такая мука, когда мечта постоянно ускользает, дразнит призраком… Почему ты ни разу не снилась мне?

Его лицо некрасиво перекосилось, казалось, будто оно покрылось трещинами. Странно было видеть уже немолодого человека, страдающего от столь безумной и безнадежной любви.

— Видит око, на что я готов, лишь бы снова быть с тобой! Я поклялся принести ему любые жертвы, чтобы ты восстала в этой девочке, кровь от плоти твоей! И что опять за напасть, когда я нашел… Поговорить с тобой так и не могу, расспросить, почему ты покинула меня, что с тобой случилось там… С этим…

Лицо перекосила злоба.

Был ли сумасшедшим этот человек? Но точно — очень несчастным.

Пока он не сделал ей ничего плохого, наоборот, устроил ей такую богатую горницу и лечить ее пытается, и девки, как говорил Смраг, кормят ее и умывают, вон она, Крада, кажется даже и не похудела вовсе.

Только от слов его веяло невыносимой жутью, за такой гранью, что девушка никогда и не слышала. Да, существовали где-то умруны, которые поднимали покойников, и упыри, питавшиеся живой человечьей плотью, но чтобы через одного человека собирались говорить с другим против его воли — этого никто Краде никогда не рассказывал. Что вообще в этой Славии происходит?

— Ты не просто ушла, ты забрала мою душу…

— Пресветлейший князь, — раздался просящий голос из-за двери. — Срочные бумаги, нельзя откладывать.

Он отпустил руку Крады, резко поднялся, тут же изменившись в лице. Неприступная маска власти накрыла лик, никто через мгновение не смог бы догадаться, что совсем недавно он рыдал и говорил такие безнадежно тоскливые слова.

— До встречи, Мстислава, — сказал князь Наслав и вышел.

А Краду пробило крупной дрожью. Даже высыпало на лбу каплями пота. Хорошо, что реакция пришла с опозданием, она все-таки не раскрыла себя.

Девушка покосилась краем глаза сначала на открытый проем, задернутый плотными занавесями, затем на окно. Лицо Лыня не сияло там, змей испарился. Прислушалась. В коридоре отшумели шаги пресветлейшего князя, стало тихо.

Крада с удовольствием потянулась — притворяться обездвиженной трудно. Тело быстро затекло, требовало немедленных движений.

В светлице до появления Крады явно кто-то жил. Здесь все оставили так, как при прежней хозяйке, даже мелочи: перо в засохшей камеди на туалетном столике с медным зеркалом, на подоконнике — красивая резная шкатулка явно из-под драгоценностей, на подставке — запыленные и пожелтевшие от времени причудливо вышитые одежды. Платья, сарафаны, короткие епанчи на лямках. Все богатое, только старое. Его берегли, но не пользовались. Кажется, даже не прикасались.

Крада подошла к столику, наклонилась над зеркальной поверхностью. Оно тоже было старым и затертым, изображение мутило — и от старости зеркала, и от слоя скопившейся пыли. Смутно угадывались черты Крадиного лица. Но что-то было не так…

Девушка вгляделась. Изображение улыбалось ей лицом незнакомой женщины, еще молодой, но с навечно печальными глазами. Незнакомка была очень похожа на Краду, но только на первый взгляд, общим очертанием, на самом деле и глаза — больше, и срез подбородка изящнее, и вокруг пухлого рта образовалась складка, которой у Крады не было.

Зеркалица!

А еще говорят, что в Славии всех нелюдей прогнали, а тут в самом сердце княжеского терема. Хотя, если по правде, суть зеркала не совсем как бы нелюдь. Чистый дух, который привязывается к месту. Зеркалицы-то как раз и не любят иной народец, поэтому ни домники, ни навки, ни кто-либо еще из этой братии в зеркалах не отражается.

— Ты показываешь мне прежнюю хозяйку? — спросила Крада.

Тихий шорох словно от сквозняка прошел по горнице, изображение мелко зарябило. Из зеркала вырвался легкий вздох, невесомый, как облачко.

В коридоре вновь послышались приглушенные расстоянием шаги. Они приближались к горнице — семенящие, не похожие на поступь князя Наслава. И даже не женские — девичьи.

Да что бы вас… Сколько их всех за день ее навещают?

Уже привычным движением Крада скользнула под одеяло, вытянула руки вдоль. В светлицу зашли две девки с кувшином и тазом.

— Недавно же в порядок приводили, — буркнула одна, подходя в кровати, на которой замерла Крада.

Она крепче зажмурила веки. Послышался звук воды, льющейся в рукомойник.

— Пресветлейший был недоволен. Сказал, что плохо смотрим, — отозвалась другая, очевидно, погружая тряпку в таз. Раздалось бульканье. — Говорила же — от Ока не утаишь, что мазь для себя крадешь.

— Да я ж чуть-чуть, — на лицо Крады шлепнулась мокрая тряпка, и «беспамятная» чуть не взвыла.

Негодницы не подогрели воду, она оказалась просто ледяной.

— Все одно — лежит, как мертвая. Что добро-то зря переводить? Не говорит, не слышит, не видит. Разве что дышит, вот и вся ее заслуга. А мы тут распинайся, размывайся, растирайся…

— Так княжна ведь, — покачала головой вторая, которая сразу больше понравилась Краде.

— А кто это доказал?

Вторая шлепнула ладонью по руке наглой девки:

— Тише ты… Нагребешь, Настька, и себе, и мне на муки вечные. Самому Оку много лет пресветлейший князь поклоны клал, пока ему не соизволено было увидеть. Ты даже против Ока свой поганый язык распускаешь?

— Против Ока — нет. А вот пресветлейший не зря поклоны бьет, да себя дурным хлыстьем истязает. Грех на нем.

— Замолчи…

Но Настьку несло. Она даже перестала возюкать холодной тряпкой по лицу Крады (что ту невероятно обрадовало), и появилась возможность чуть приоткрыть один глаз.

Девка воинственно выпрямилась, руки в боки уперла.

— Моя бабка у княгини Мстиславы служила, рассказывала, сколько та, бедная, слез пролила. И бабку мою за то, что все знала, и сгубили по приказу твоего пресветлейшего.

— Молчи… — вторая уже шептала, срывающимся от ужаса голосом.

— Так а чего мне бояться? — хмыкнула наглая Настька. — Око видит, что правду говорю, а люди князя не узнают, если ты не донесешь. Покои Мстиславы в самом укромном уголке терема находятся, отсюда до остальных палат ни один звук не доходит. А знаешь почему?

— Не хочу знать, — первая девка закрыла уши и зажмурилась.

— А потому, чтобы никто рыданий Мстиславы не слышал, и того,