Шальная Крада - Евгения Райнеш

— Ле-чи-ть, — сказал он, обрисовывая каждый звук губами, чтобы Крада могла по ним прочитать. — Ма-аз-ать у-ши…

— Мажьте, — сдалась Крада.

Ей хотелось, чтобы они поскорее ушли.

Лечцы, обрадованные тем, что девушка их поняла, принялись за дело.

Уши горели, кожу вокруг них щипало и саднило, когда лечцы, удовлетворенные, отступили.

— Уходите, — махнула рукой. — Я устала.

Когда они ушли, Крада бросила очередной, полный надежды взгляд на окно. Ну и где в нем всегда безмятежная физиономия Лыня? Сколько прошло дней с тех пор, как он кинул ей флакончик с живой водой? Чем Смраг так занят, что не найдет и минуточки, ее проведать? Может, чувствует, как она жаждет взять с него подробный ответ за все, что приключилось с самой первой их встречи?

Крада не успела даже высунуть нос за решетчатую раму, как опять пришли Настька со второй девкой, которые принялись ее обмывать, да обряжать. В этот раз они действовали прямо очень осторожно, ласково, едва касаясь. И улыбались так почтительно, глаз не поднимая.

Вот же мерзавки…

Крада поежилась, вспомнив прикосновение холодной мокрой тряпки к лицу, и Настька, которая в этот момент водила румянящей настойкой из ягод ландыша по ее щекам, в испуге одернула руку.

— Больно? — с ужасом спросила она, забыв на мгновение, что княжна не слышит.

— Все в порядке, — ответила Крада.

Девушки с самого начала, как она «пришла в себя», подходили к Краде с каким-то ужасом в глазах и руки их поначалу вообще даже тряслись. Такой страх перед ней, не сделавшей им ничего плохого (а вернее, вообще ничего не сделавшей) был Краде непонятен.

Она думала, что девки скоро уйдут, но после того, как ее натерли все той же пахучей мазью для красоты лица, откуда-то появился богато расшитый сарафан, бархатная легкая епанечка и красивые, но хлипкие туфельки, в которых явно по пыльным дорогам и даже по уличной мостовой много не находишь.

Девки обрядили Краду во все это великолепие, а затем осторожно, затаив дыхание, водрузили на голову серебряное очелье, очень похожее на то, что носил пресветлейший князь Наслав, только чуть поменьше и поскромнее. Очелье оказалось на диво тяжелым и неудобным, но снять его или хотя бы немного сдвинуть со лба, Краде не позволили. А еще она почему-то была уверена, что торжественная наголовь раньше принадлежала пропавшей княгине, и от этого обруч тер лоб и давил на виски еще сильнее.

Недовольную Краду повели куда-то длинными изгибистыми коридорами —светлица княгини Мстиславы и в самом деле располагалась в дальней и скрытой части терема.

Бывшая веста ежилась под светящимся Оком, изображениями которого были усыпаны стены и потолок. Бедные славийцы, очевидно, оно преследовало их везде, не оставляя наедине с собой даже в нужнике.

Краду привели в трапезную: вдоль огромного стола, заставленного всякими блюдами, расположилось множество людей. Во главе восседал пресветлейший князь Наслав.

— Мстислава! — громко сказал он, и даже легкий гул, что витал над зажаренными окороками и горками подкопченных птиц, смолк.

В полной тишине пресветлейший торжественно объявил:

— Княгиня вернулась! Иди скорей сюда, дорогая!

Краде впервые стало по-настоящему страшно. Ей хотелось выкрикнуть всем этим незнакомым людям, что никакая она не княгиня Мстислава, а бывшая веста Крада, дочь ратайского ведуна Олегсея с Заставы, но вовремя вспомнила, что нельзя раскрывать вернувшийся слух.

Только едва слышно произнесла:

— Добре вам, бояре…

Все те же девки провели ее к изголовью стола, посадили по правую руку от Наслава. Он искренне радостно сиял ей навстречу, и Крада, сделав невероятное усилие, заставила себя улыбнуться в ответ. «Ты не слышишь, ничего не слышишь», — прокручивала в голове.

Он безумен. Точно — безумен, и все это знают, только никто и слова не скажет поперек.

Ужин прошел как в тумане. Наверное, Крада все-таки что-то ела и пила, но после вообще ничего не могла вспомнить. Только то, что весь вечер билось в голове: «Бежать… Куда угодно, подальше отсюда». От этого ненормально ласкового взгляда пресветлого князя Наслава, и хмурых, затаившись что-то злое глаз брата его Бойдана. И от всего их окружения, людей, прячущих лица от пресветлого, старающихся не смотреть на Краду.

Она немного пришла в явь из своих мыслей, только когда князь тронул ее за плечо. Вздрогнула так, будто и в самом деле была глухая.

— Мстислава сильно пострадала на чужбине, — Наслав смотрел обожающим взглядом, до краев наполненный искренней заботой.

Так, наверное, смотрит мясник на корову, которую собирается зарезать.

— Хорошо, что скоро как раз время, когда Око говорит, — сказал князь, и шепот пронесся над столом. — Я спрошу у него, как нам быстрее поставить княгиню на ноги…

Что-что, а ноги Краду и в самом деле не держали. Вернулась она в свою горницу, почти повиснув на девках, и просто повалилась на постель, едва дождавшись их ухода.

Что у них тут творится?

— Моя девочка…

Показалось или, в самом деле, прошелестело от столика с зеркальцем. И донеслось тепло — пыльное какое-то, старое. Как пахучая вода, которую продают на торжище в маленьких склянках, через несколько дней, если забудешь закрыть крышечку. Ох, Ярка и ругалась на Краду тогда!

— Моя девочка, — еле слышный аромат…

— Зеркалица?

Крада осторожно, чтобы не спугнуть трепетный дух, подошла к столику с флаконами. Отражение, чуть поколебавшись, прояснилось в уже виденный ранее образ.

— Девочка… — глаза похожей на Краду незнакомки светились любовью.

— Мстислава, — выдохнула бывшая веста. — Что ты хочешь мне сказать?

— Беги, — губы Зеркалицы чуть шевельнулись. — Он хочет сотворить страшное.

— Князь Наслав? Или Боймир?

Та покачала головой:

— Доверяй Боймиру. Он против, чтобы князь пустил хозяина Ока через древнюю искру щуров. Наслав знает о нас.

— Я не понимаю, — покачала головой Крада. — Мстислава…

Лик Зеркалицы опечалился.

— Я не могу больше. Это все, что она оставила.

— Но… мама? Где она?

— Далеко, девочка. Так далеко, что не достанешь.

Образ пошел рябью, затянулся пыльной поволокой. Крада провела по поверхности зеркальной глади, на руке осталась пыльная полоса. Из зеркала теперь смотрела она сама с княжьим очельем, съехавшим на одно ухо. Зеркалица, выполнившая последнюю волю хозяйки, исчезла. Может, затаилась, а, может, ушла навсегда — кто знает?

Ночью Краду разбудило настойчивое позвякивание. Спросонья