Роковой 53-й. Смертельные игры - Елена Анатольевна Прудникова

этой пьесе отводится роль некоего сказочного царя, который по наущению злых советников махнул рукой — и боярина казнили. А за другим плечом у него стоял добрый советник — и другой боярин жив остался. Причем уровень решения вопроса примерно следующий: «Через некоторое время, после переезда в Москву, товарищ Сталин присылает мне анонимное заявление, написанное в адрес лично Сталина. В этом заявлении написано, что Попов является заговорщиком, что с ним в заговоре заодно некоторые секретари райкомов, называют фамилии, указывалось, что Попов готовит в Москве переворот с целью захвата власти.

Стоило мне, прочитав это заявление, сказать товарищу Сталину, что заявление серьезное, надо проверить, сразу было б поручение Абакумову провести следствие и было бы новое дело. Но я, признаюсь, грешен, затянул ответ. Я считал, пусть переварится, уляжется у него, у товарища Сталина, впечатление от этого письма. Через некоторое время он спрашивает меня: “Я передавал письмо относительно Попова, как ваше мнение?” Я говорю: “Это больной какой-то написал. Разве можно поверить, что Попов готовит заговор, это чепуха!”

— А как секретари райкомов? — спрашивает т. Сталин.

— Секретари райкомов есть хорошие, есть плохие.

— Значит, ничего нет?

— Нет, — отвечаю, — я не верю. Попов дурак, но что он не заговорщик, в этом никакого сомнения нет.

Больше к этому вопросу тов. Сталин не возвращался.

Думаю, что у товарища Сталина был разговор с т. Андриановым о бывших ленинградских руководителях. И если бы так поступил Андрианов, никакого бы дела не было. Это точно»[139].

Да, вот именно так в Политбюро вопросы и решались, кто же сомневается. Особенно когда речь идет о заговоре с целью захвата власти. «Да ну, не надо письмо Абакумову передавать, я с ними поговорил, они хорошие ребята, это какой-то сумасшедший написал». Более того, в воспоминаниях Хрущев пишет, что это было «анонимное заявление, хотя и с подписями, но анонимное по своему характеру. Сейчас не помню, чьи там стояли подписи».

О товарище Попове, первом секретаре Московского обкома, чье место занял Хрущев, мы поговорим чуть позже. Но как вам общий принцип? Именно отсюда и идет общепринятое представление о том, как решались дела в Кремле. Это ведь сам Никита Сергеевич вспоминает, ну не может же он врать…

Но если так, то почему материалы дела зачистили? До такой степени, что мы даже не знаем, в чем «ленинградцев» вообще обвиняли? Впрочем, Хрущев уже проговорился: в заговоре по какому-то письму, а поскольку Андрианов не сказал вовремя, что хорошие, мол, ребята — так их и расстреляли.

И мы должны принимать этот детский лепет всерьез?

Тем не менее большинство историков в анализе событий того времени исходит именно из него. Считается, что Сталин по какому-то неведомому капризу или по наущению интриганов вот так взял и решил судьбу молодых перспективных государственных деятелей. Чем-то они ему не угодили, дальше — опала, приказ Абакумову, сфальсифицированное дело, суд и расстрел (вариант: Берия приказал Абакумову, напел в уши Сталину, далее по тексту). А че? Именно так в СССР все и решалось, кто ж этого не знает? Хотя бы Никиту Сергеевича почитайте…

Что касается мотивации «ленинградского дела», самая популярная версия — это конкурентная борьба внутри кремлевской верхушки. Варианты существуют разные, но их можно собрать в две группы. Первая — борьба за преемственность на троне. Мол, после войны Сталин объявил своим преемником по партии Кузнецова, а по Совмину — Вознесенского, чего не смогли стерпеть Берия и Маленков. (Чем Берия и Маленков не устраивали Сталина в качестве преемников — вопрос не ко мне.) Почему он решал оставить страну именно на Кузнецова и Вознесенского — понятно. Их расстреляли, Хрущев сказал, что Берия виноват, а Берии зачем их казнить? Надо придумать мотив, и что может быть лучше, чем устранение конкурентов? Кто же еще может быть конкурентами всесильному злодею, если не Кузнецов с Вознесенским? Почему? Ну как же… их расстреляли… это Берия за власть боролся…

Если говорить не о тех «очевидцах», что пересказывают сплетни, а о людях, которые действительно могли что-то видеть и слышать, то вот, например, воспоминания Микояна:

«Кажется, это был уже 1948 год. Как-то Сталин позвал всех, кто отдыхал на Черном море в тех краях, к себе на дачу на озере Рица. Там при всех он объявил, что члены Политбюро стареют (хотя большинству было немногим больше 50 лет и все были значительно младше Сталина, лет на 15–17, кроме Молотова, да и того разделяло от Сталина 11 лет). Показав на Кузнецова, Сталин сказал, что будущие руководители должны быть молодыми (ему было 42–43 года), и вообще, вот такой человек может когда-нибудь стать его преемником по руководству партией и ЦК. Это, конечно, было очень плохой услугой Кузнецову, имея в виду тех, кто втайне мог мечтать о такой роли»[140].

Что, собственно, сказал Сталин? Что молодые когда-нибудь придут на смену старикам, показав при этом на младшего из собравшейся компании. Браво, капитан очевидность? Ну… судя по тому, что началось в стране, когда состарились Брежнев и его окружение, не такая уж и очевидность. Но Кузнецов здесь явно приведен как пример, а не как личность.

Впрочем, Кузнецов был хотя бы партаппаратчиком и дело знал. Но давать Совет Министров в руки человеку, который никогда не занимался практическим управлением чем бы то ни было — это, мягко говоря, странно. Может быть, он такой же управленческий гений, как и Берия? Микоян с этим категорически не согласен.

«Вознесенский не имел опыта управления хозяйством, он никогда не был ни директором завода, ни секретарем обкома, ни наркомом. Поэтому стиль его работы был несколько канцелярским, бумажным. Для него имел большую силу план. Он недостаточно понимал, что мало принять даже очень хороший план, что главное — обеспечить его выполнение.

В начале войны хороший план составить было очень трудно. Мы теряли город за городом, эвакуировали предприятия и заводы, где производилось вооружение, не вовремя вводились в действие эвакуированные заводы, в результате срывались военные задания. Вознесенский ежемесячно составлял план, причем так, что план текущего месяца превышал план предыдущего. Фактическое же выполнение плана в первые 7–8 месяцев войны шло наоборот: план шел по графику вверх, а его исполнение вниз… А Вознесенский считал, что неудобно во время войны уменьшать план. Это было его ошибкой. Ведь это был нереальный план.

Я помню, как-то в январе 1942 г. сидели у Сталина Берия, я и Маленков. Берия — хитрый человек, умел так поставить вопрос, чтобы не выдать свои тайные цели. Речь шла