Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

Азадовский нарочито описан как шут, клоун, занимающий высокую позицию в новой медийно-политической иерархии. Этот типичный трикстер-при-власти, и все его поведение чрезмерно настолько, что вызывает эффект субверсивной аффирмации. В приведенном описании спектакулярность, трансгрессия (Азадовский при этом нюхает кокаин, специально рассыпанный по ковру), открытая комедийность и лиминальность сочетаются с постоянными метаморфозами героя, обеспеченными его безграничной медийной властью:

Татарского поразил не столько наряд молодого человека, сколько то, что его лицо было ему знакомо, причем очень хорошо, хотя он ни разу в жизни с ним не встречался. Он видел это лицо в сотне мелких телевизионных сюжетов и рекламных клипов, как правило на вторых ролях, но кто такой этот человек, он не знал. Последний раз это произошло прошлым вечером, когда Татарский, раздумывая о русской идее, рассеянно смотрел телевизор. Хозяин кабинета появился в рекламе каких-то таблеток – он был одет в белый халат и шапочку с красным крестом, а на его полное лицо были наклеены светлая бородка и усы, делавшие его похожим на доброго молодого Троцкого.

Однако трикстерский обман не связан в этом романе с личностью Азадовского, тот всего лишь функция политико-экономической системы, и его в этом качестве заменит Татарский. И не случайно, а потому что проявляет талант смешивать языки культуры с консюмеристскими вау-факторами – то есть обладает таким важным трикстерским качеством, как власть над языком. В сущности, именно язык реклам, совмещающих литературные цитаты и аллюзии с марками газировок, кофе и сигарет, язык, состоящий из каламбуров, основанных на столкновениях русского и английского, и есть тот новый язык, который, по Бахтину, создает шут681. Действительно, про Татарского можно сказать, что он – а точнее, все криэйторы имеют шутовское право «говорить на непризнанных языках и злостно искажать языки признанные»682.

Начиная как циничный гиперконформист, Татарский поднимается до позиции верховного жреца тайного общества халдеев (очередной перифраз мессианской избранности), но не перестает при этом быть трикстером: он по-прежнему производит все ту же рекламу. В финале романа сканированное и растиражированное лицо Татарского как верховного жреца Гильдии халдеев и мистического мужа Иштар будет вклеиваться во все рекламные клипы, подобно лицу Азадовского до него. Шутовской обряд посвящения Татарского весь основан на оксюморонных сочетаниях: жрецы – могущественные мужчины, но их наряд состоит только из пушистых юбок; они вооружены золотой маской (безликость) и зеркалом (взгляд в глубину себя), они одновременно уподобляются птицам и пятилапой собачке на букву П; избранный богиней верховный жрец не знает и не должен знать, кому реально принадлежит власть…

Таким образом оформляется еще один важный аспект пелевинских трикстеров: в них модель трикстера-гиперконформиста плавно переходит в трикстера-при-власти, не утрачивая при этом качеств гиперконформизма, поскольку над любым правителем стоит еще один, более высокий и более невидимый уровень властной иерархии. Эта «матрешка» власти определяет развитие сюжета и в позднейших романах Пелевина, вплоть до книг 2020‑х – Transhumanism Inc. (2021), «КГБТ+» (2022), «Путешествие в Элевсин» (2023) и «Круть» (2024), в которых действие переносится в «банки», где хранятся обретшие бессмертие мозги элиты глобального мира будущего683.

Этой картине мира соответствует безрадостный гиперконформист, он же трикстер-при-власти, лишенный обычного трикстерского оптимизма. Безрадостным был Иван в «Курьере» Шахназарова, но там безрадостность указывала на обреченность героя-нонконформиста. А трикстер Пелевина не только конформист, но и, как правило, достигает высот власти, однако не делается от этого счастливее. Именно такой трикстер становится постоянным героем поздней прозы Пелевина. Да, власть сама ведет себя как трикстер – непрерывно обманывая и подсовывая фальшивки и подделки, которые тем не менее обеспечивают рост ее авторитета и символической силы. Но и рядовой трикстер, обманывая всех, тоже является жертвой обмана, порождаемого его же собственной системой власти-потребления:

…мы, копирайтеры, так поворачиваем реальность перед глазами target people, что свободу начинают символизировать то утюг, то прокладка с крылышками, то лимонад. За это нам и платят. Мы впариваем им это с экрана, а они потом впаривают это друг другу и нам, авторам, – это как радиоактивное заражение, когда уже не важно, кто именно взорвал бомбу.

Роман «Empire V» (2006) логически продолжает «Generation „П“», на что указывает не только структурное сходство названий, но и появление Татарского и других халдеев на балу у вампиров, которые, оказывается, стоят в мифологии Пелевина над халдеями. Метафора «власть языка» здесь буквализирована: каждый вампир служит «инструментом» бессмертного языка, на котором основаны его всезнание и могущество. В этом смысле пелевинские вампиры подобны трикстерам. Юный герой этого романа Роман (металитературное значение этого имени очевидно) проходит путь посвящения, сходный с путем Татарского, – он тоже обретает власть, хотя и не стремится к ней и не обладает никакими особыми достоинствами.

Развивая мотивы «Generation „П“», «Empire V» наделяет трикстерскими качествами саму систему (вампирской) власти. И дело не только в том, что верховной правительницей вампирской империи оказывается медуза с головой похабной и пьяной примадонны Иштар Борисовны; что все вампиры, благодаря магии языка, абсорбируют сущность друг друга; что они «начальники дискурса» и гиперперформативны в своем потреблении; что они постоянно пародийно присваивают различные сакральные традиции, создавая из них довольно смешные коктейли… Примечательно и сходство со «Священной книгой оборотня»: если А Хули питается эротической энергией, то вампиры живут на консюмеристской энергии – все вау-факторы соединяются для них в драгоценный «баблос» – квинтэссенцию сакрального (оно же профанное).

Но главным объектом сатиры – и, соответственно, сердцевиной трикстерской системы тотального обмана – здесь является постмодернистская культура, которую Пелевин обозначает как «гламур и дискурс, главные вампирические науки»: «Гламур и дискурс – это два главных искусства, в которых должен совершенствоваться вампир. Их сущностью является маскировка и контроль – и, как следствие, власть».

И хотя смысл этих понятий в лексиконе вампиров нарочито ускользает от определений, из контекста ясно, что речь идет об интеллектуально-абстрактном (дискурс) и массово-зрелищном (гламур) языках постмодернизма, который Пелевин понимает как идеологию неолиберализма. Действуя в разных социальных средах, они, по Пелевину, лишь изящно драпируют циническую эксплуатацию, осуществляемую «анонимной диктатурой» капитализма, консюмеризма и конформизма:

– Идеологией анонимной диктатуры является гламур.

Меня внезапно охватило какое-то мертвенное отупение.

– А что тогда является гламуром анонимной диктатуры?

– Рама, – недовольно сказал Бальдр, – мы же с этого начинали первый урок. Гламуром анонимной диктатуры является ее дискурс.

Не удивительно, что вампиры служат Пелевину метафорой современной политической элиты – эти «начальники дискурса и гламура» не только питаются энергией консюмеризма, но и «создают реальность силой своей мысли», которая, правда, часто следует за образцами, подсказанными массовой культурой (то есть «гламуром»). Прямая связь этих «наук» с трикстерством видна, например, по такому разъяснению:

– А как тогда сформулировать центральную идеологему гламура?

– Очень просто, – сказал Иегова. – Переодевание.

– Переодевание?

– Только понимать его надо широко. Переодевание включает переезд с Каширки на Рублевку и с Рублевки в Лондон, пересадку кожи с ягодиц на лицо, перемену пола и все такое прочее. Весь современный дискурс тоже сводится к переодеванию – или новой упаковке тех нескольких тем, которые разрешены для публичного обсуждения.

Поэтому мы говорим, что дискурс есть разновидность гламура, а гламур есть разновидность дискурса.

«Переодевание», о котором говорит Бальдр, соединяет в себе неолиберальный культ мобильности с мимикрией и гонкой за модой, и также представляет собой смесь гиперконформизма и причастности к власти. Вместе с тем налицо «переодевание» трикстерского оборотничества. «Дискурс и гламур» неолиберализма также понимаются Пелевиным как разновидность («переодевание»)