Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

выше, советский трикстер придавал блеск эстетической игры. Этот опыт стал нерелевантным с утверждением агрессивного экономического неолиберализма, что не могло не сказаться на репрезентации трикстера. Однако наступление неолиберализма оказалось временем триумфа трикстера как культурного героя. Из маргиналов он стал гегемоном, породив соответствующий дискурс. И дело тут не только в трикстере, но и в неолиберализме.

Трикстер и неолиберализм

Неолиберализм или неолиберальный капитализм имеет самое прямое отношение к постсоветскому обществу. Не забудем, что именно неолибералы (в лице Рейгана и Тэтчер) пожинают лавры победы в холодной войне. Именно неолиберализм побеждает коммунистическую идеологию в годы перестройки. Именно он определяет не только новую российскую экономику, но и конфигурацию власти и подчинения. По точному замечанию Брэдли Горски,

постсоветская Россия пережила такую версию неолиберализма, которая несла на себе отпечаток глобальных тенденций, но была во многом крайним их воплощением. Здесь на сжатом временном отрезке слились воедино надежды и разочарования, освобождение и обнищание, кризисы и критика – и все это на фоне еще свежей памяти о социализме633.

Неолиберализм обычно ассоциируется с политическими практиками, направленными на приватизацию собственности и услуг, радикально понижающими роль социального государства, дерегулирующими капитал и закрывающими глаза на эксплуатацию, стимулирующими иностранные инвестиции понижением налогов и тарифов634.

Но это политэкономическая сторона дела, а нас интересуют социокультурные аспекты неолиберализма. И то, какое место в них занимает трикстер.

Славой Жижек выдвигает следующий критерий неолиберализма:

такова реальность глобального капитализма. Все нарушают правила… У вас есть определенные правила, но на самом деле от вас и не ожидают, что вы будете им следовать. Есть правила, которые вы, как ожидается, будете нарушать635.

Интересно, что эта формула неолиберализма звучит как перифраз характеристики коммунистической системы из книги того же автора «Кто сказал тоталитаризм?» (2001). В ней Жижек писал о том, что в советской политической системе

циническое отношение к официальной идеологии было тем, чего режим на самом деле ожидал от своих субъектов – величайшей катастрофой для режима было бы, если бы его собственную идеологию советские граждане воспринимали серьезно и если бы они ей действительно следовали636.

Вот почему из старой, советской структуры постсоветский капитализм вобрал именно те элементы, которые и в советское время служили питательной почвой для трикстерства, – культуру блата и спайку деловых и неформальных отношений. Как показала Алена Леденева в ряде своих работ637, несмотря на все исторические, экономические и политические перемены, российская власть неизменно воспроизводит модель, которую исследовательница обозначает русским словом «система». Система – то есть сеть неформальных связей, по словам одного из респондентов Леденевой, это «не то, что ты выбираешь, – ты падаешь в систему в момент своего рождения». Исследовательница продолжает:

У системы, конечно, есть механизмы набора новых кадров, дисциплинирования, репродукции. В Советском Союзе было более или менее консолидированное государство, но и его было невозможно отделить от сети частных интересов638.

В отличие от советской «системы» постсоветская полностью ориентирована на экономическую прибыль – и именно это позволяет ей стать органической частью постсоветского капитализма. Различные формы коррупции служат обогащению участников системы:

экономический рост сопровождается ростом экономики откатов, широко распространенной практики неформальных договоренностей о распределении бюджетных средств и финансовых потоков. Станислав Белковский придумал термин «экономика р-о-з», имея в виду три основных типа коррупционных схем между частным бизнесом и государственными чиновниками: распил, откат, занос639.

Карен Давиша, проанализировав структуру коррупции в постсоветской России, приходит к аналогичным выводам, отмечая полное поглощение государства «системой», состоящей из силовиков, мафии, экономической и политической элиты, объединившихся в качестве фундамента постсоветского неолиберального авторитаризма640.

В постсоветском обществе А. Леденева видит систему и на уровне местных элит, и среди бизнес-сообществ, и в профессиональных средах, и, конечно, в высоких коридорах власти – как пример она читает книгу Михаила Зыгаря «Вся кремлевская рать» (2016), описывающую российскую политическую и экономическую элиту 2010‑х годов. Важнейшим качеством системы Леденева считает ее амбивалентность:

Незащищенность индивидуума, гибкость правил и амбивалентность запретов находятся в сердце системы. <…> Она стимулирует краткосрочные дивиденды за счет долгосрочной устойчивости, лояльность за счет профессионализма, безопасность и коллективную ответственность за счет руководства и изощренные способы обхода ограничений, накладываемых системой, за счет продуктивной инновации642.

Амбивалентность – это та среда, в которой процветает трикстер и, более того, которая требует трикстерских качеств для успешного функционирования. Именно с системным характером постсоветского общества связана неолиберальная/постсоветская нормативизация трикстера. Более того, трикстерство – или, по крайней мере, его имитация – становится условием эффективности в рамках системы.

Леденева подчеркивает недопустимость противопоставления «системы» рыночной экономике – наоборот, говорит она, рынок в России держится на взаимодействии различных систем, которые являются его движущей силой. В этом смысле она совпадает с Тони Вудом, который предостерегает от того, чтобы видеть в постсоветском неолиберализме отклонение от западной «нормы» – наоборот, считает он, перед нами прямые последствия капиталистического развития:

Фундаментальной целью «имитационной демократии» было установление капитализма, и его форма задана желанием российских правителей сохранить первоначальный план [строительства современного капитализма] и защитить свои завоевания. Коротко говоря, капитализм доминировал в России на протяжении последних трех десятилетий, и то, что многие российские оппозиционеры понимают как симптомы его отсутствия, на самом деле является структурными характеристиками того капитализма, который был построен в России643.

Вросшая в капитализм советская «системность» и опора на неформальные коррупционные сети создают почву, на которой возникает странный, но удивительно стабильный гибрид – сплав советского цинизма и неолиберального капитализма. И точкой соединения между этими феноменами становится именно концепт трикстера. Благодаря доминантной роли фигуры трикстера в советском культурном воображении, постсоветский неолиберализм не столько противостоит советскому наследию, сколько переформатирует его, во многом сохраняя преемственность и важнейшие культурные логики. Парадоксальным образом именно спаянность с советскими тропами и дискурсами трикстерства защищает российский неолиберализм от критики: для одних он оправдан тем, что преодолевает советское, для других – тем, что продолжает.

Не только система, поглотившая государство, но и авторитаризм, разрушающий демократические институты, становятся радикальной российской формой неолиберального капитализма. Венди Браун исследует современные трансформации неолиберализма, которые она видит в обществах с растущими «иллиберальными» тенденциями – от Венгрии до трамповской Америки. Она находит в них столкновение противоположных тенденций:

Эти новые силы [иллиберализм] сочетают традиционные элементы неолиберализма (поддержка капитала, а не трудящихся, атака на равенство, декларации свободы) с их кажущимися противоположностями (национализмом, принуждением к традиционной морали, популистским антиэлитизмом, требованием решать экономические и социальные проблемы силами государства). В них моральная праведность сочетается с почти торжествующим аморальным и нецивилизованным поведением.

Они поддерживают власть, демонстрируя при этом беспрецедентную социальную расторможенность и агрессию. Они яростно выступают против релятивизма, но также против науки и разума, отвергают утверждения, основанные на доказательствах, рациональную аргументацию, достоверность и ответственность. Они презирают политиков и политику, демонстрируя при этом свирепую волю к власти и политические амбиции644.

Примечательно, что Россия не входит в круг стран, анализируемых в книге Браун. Понятно почему – в путинской России нет почти ничего, что связывало бы ее с «классическим» неолиберализмом: глобализация заменяется изоляционизмом, государство только усиливается, превратившись в экономическую монополию; свобода предпринимательства урезается. Однако все то, что ассоциируется с классическим неолиберализмом, присутствовало в России 1990‑х годов, а все то, что относится к «иллиберализму», набирало силу в XXI веке, достигнув апогея в 2020‑е годы.

Но именно В. Браун убедительно показывает, как иллиберализм является логичным продуктом – и даже этапом – в развитии неолиберализма.