Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

народный энтузиазм в отношении автократических, националистических, а в некоторых случаях и неофашистских режимов, подпитываемый мифотворчеством и демагогией, так же радикально расходится с неолиберальными идеалами, как репрессивные государственные коммунистические режимы расходились с идеалами Маркса и других социалистических интеллектуалов, даже если в каждом случае деформированное растение выросло из почвы, удобренной этими идеями645.

С другой стороны, вся книга Браун демонстрирует, что именно «неолиберальная рациональность подготовила почву для мобилизации и легитимации яростно антидемократических сил во втором десятилетии XXI века»646. Неолиберализм, как следует из ее анализа, последовательно разрушает социальные институты, тем самым серьезно деформируя, а то и уничтожая демократию647. Неолиберализм становится мотиватором для неотрадиционализма и консервативных тенденций в политике и культуре. Двигаясь за настроениями «потребителя», неолиберализм присваивает и повестку, связанную с ресентиментом и неприятием глобализации.

Таким образом, иллиберальные тенденции являются продуктом неолиберализма. Они, хоть и противоречат изначальным целям неолиберализма, не выходят за рамки того, что Браун называет «неолиберальной рациональностью», – в соответствии с ней «рыночные принципы становятся всеобщими и применяются не только государствами по отношению к государству, но воспроизводятся различными социальными институтами – в школах, на рабочих местах, больницах и т. п.»648. Браун следует за Фуко, который определил существо неолиберализма как «политику экономизации всего социального поля»649:

…анализ в терминах рыночной экономики, иначе говоря, в терминах предложения и спроса, служит схемой, которая может прилагаться к не-экономическим областям. Благодаря этой аналитической схеме, этой сетке интеллигибельности, можно выявить в не-экономических процессах, отношениях, поведении определенные интеллигибельные отношения, которые таковыми не являются – что-то вроде экономистского анализа не-экономического. Неолибералы проделывают это в целом ряде областей650.

Размывание границы между законным и незаконным – то есть универсальность коррупции – также прямо вытекает из распространения экономических принципов на неэкономические сферы.

Общество нисколько не нуждается в том, чтобы повиноваться всеохватной дисциплинарной системе. Общество платит определенную цену за беззаконие, и оно оказалось бы очень дурным, если бы пожелало бесконечно снижать эту цену беззакония651.

Таким образом, устойчивость системы, укорененной в советском укладе, о которой пишет Леденева, во многом предопределяется неолиберальной рациональностью – система наиболее эффективна в экономическом смысле, и поэтому она изоморфна неолиберализму с его панэкономизмом.

Именно подавление иных ценностей (например, демократии или свободы) в пользу экономических приоритетов составляет существо социального контракта, определившего десятилетия постсоветской «стабильности»: невмешательство бизнеса и населения в политику обеспечивается ростом экономического благосостояния652. Таким образом происходит трансформация унаследованной от советской эпохи идеологии прогресса во вполне осязаемый продукт: прогресс – это новый айфон у меня в кармане, или отдых на Бали, или «тойота» в личном гараже.

Как известно, цинизм играет фундаментальную роль в неолиберализме. Ф. Джеймисон, кивая в сторону Слотердайка, еще в 1994 году, в период становления неолиберализма, обнаруживал «универсальный триумф того, что Слотердайк назвал „циническим разумом“, в вездесущем консюмеризме постмодерного сегодня»653. В. Браун подчеркивает, что «неолиберализм интенсифицирует нигилизм, фатализм и горечь ресентимента, уже присутствующие в модерной культуре»654. В постсоветском обществе все эти факторы умножаются друг на друга.

В марте 2015 года известный российский социолог Лев Гудков выступил с докладом (вскоре опубликованным в виде статьи), в котором определил цинизм как доминанту постсоветской публичной сферы и как важнейшее основание для идеологии насилия. Наследуя советскому цинизму (как со стороны власти, так и со стороны масс), постсоветский цинизм, считает Гудков, «превращается в предмет рафинированной эстетической игры с границами нормы, а способность к нему ценится…»656 Среди причин массового постсоветского цинизма доминируют разочарование в реформах (ресентимент) и инерция «понижающей адаптации» как способа выживания, сложившегося в советское время. Говоря о «цинизме верхов», Гудков обращает внимание на механизмы «негативной селекции кадров»657. Мы бы добавили сюда сохранение, в несколько трансформированном виде, описанных Аленой Леденевой систем неформальной власти (кланы, банды, вертикальные и горизонтальные патрон-клиентские отношения), проникающих в официальные институты и часто подчиняющих их себе.

Меняется и социальная функция цинизма:

он превращается в средство социальной борьбы, разрушения ценностных порядков противной стороны и одновременно [становится] актом самоутверждения, претензией на превосходство циника над теми, кто оказывается объектом цинического отношения658.

По логике ученого, доминируя в публичной сфере и в поведении власти, цинизм неизбежно ведет к стагнации —«к такой степени интоксикации общества, что с течением времени лишает его способности реагировать на разложение»659. Другим эффектом цинизма является укрепление культуры насилия и усиление дискурсов, «утверждающих культ силы и необходимость социальной мобилизации (великая держава, национализм, милитаризм, пафос героизма и коллективного самопожертвования)…»660 С сегодняшней перспективы нетрудно убедиться в точности диагноза, поставленного ученым.

На круглом столе, обсуждавшем, почему постсоветское общество, от власти до интеллектуалов, с презрением относится к диссидентам 1960–1970‑х и их наследию, Станислав Львовский высказал мысль о том, что именно цинизм стал заместителем метанарративов советской эпохи:

…в современной России такой большой нарратив (и большой враг) некоторым образом присутствует. Другое дело, что он иначе выглядит, чем социализм или коммунизм, чем большие нарративы предыдущего этапа, – но он есть. Этот большой нарратив называется, если выбирать самое простое и близко лежащее слово, цинизмом. Он носит массовый характер, но не направляется, как прежние идеологии, из единого центра. Однако он означает такое состояние общества, при котором любая искренняя деятельность <…> подвергается сомнению; любая искренность, любое утверждение о том, что некто делает нечто по убеждениям, тоже подвергается сомнению. Общий консенсус, частью которого является консенсус относительно диссидентского движения 70‑х годов, состоит в том, что никакого искреннего политического или искреннего общественного поступка или высказывания просто не может существовать. Либо пиар, либо это проплачено вашингтонским обкомом, либо человек просто полный идиот. Не может быть ситуации, при которой кто-то идет в политику – или не в политику, а в правозащитное/гражданское движение – по моральной причине <…>661.

А Илья Калинин объясняет поражение протестного движения 2011–2012 годов тем, что и власть, и «креаклы» использовали один и тот же язык, основанный на стебе – ироническом снижении и обесценивании любого дискурса, в том числе и собственного:

Ирония и стеб, ставшие базовыми риторическими стратегиями протестного и провластного дискурсов, позволяли выстроить четкую границу между «своими» и «чужими», которая проходила не столько между политическими противниками, сколько между обеими активными сторонами конфликта и теми, кто заранее предполагался (причем опять же – обеими сторонами) в качестве его пассивного наблюдателя <…> цинизм <…> оказывается языком, стилистически значительно более понятным и приемлемым для многих участников и лидеров протестного движения, чем «тупое косноязычие быдла», не способного к продвинутым языковым играм цинического разума662.

Это рассуждение не бесспорно, поскольку протесты материально обеспеченных горожан не вписывались в ту циническую логику, о которой говорит Львовский и которая представляется мне точной. Не согласуются они и с неолиберальным панэкономизмом. Однако несомненна общность языка протеста с языком власти: основанный на стебе, в прошлом являвшемся формой критического дискурса, этот язык в 2000–2010‑е превратился в политический мейнстрим. По наблюдению философа Сергея Прозорова:

Стеб, пожалуй, стал истинной идеологией посткоммунистической России. Его функция заключается в том, чтобы сделать смешным все, включая правящий режим, а также все случаи сопротивления и инакомыслия, которые приемлемы лишь постольку, поскольку ни один из них в конечном счете не является «настоящим»… Лозунг режима можно позаимствовать у Джокера из фильма «Темный рыцарь» в исполнении Хита Леджера: «Зачем же так серьезно?»663

Эта общность языка объясняет, почему поражение революции «креаклов» приводит к тому, что цинизм власти