Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

цинизма – отсюда упоминание о «пересадке кожи с ягодиц на лицо», что, возможно, отсылает к описанию прожженного циника и трикстера Цезаря Борджиа из «Тени» Шварца, ассоциативно связанного со сталинской диктатурой684. Обличье диктатуры меняется, но ее принципы неизменны, утверждает Пелевин.

В своей критике постмодернизма как основания трикстерской системы неолиберального капитализма писатель, кажется, слишком буквально понял тезис Ф. Джеймисона о том, что постмодернизм представляет собой культурную логику позднего капитализма (то есть неолиберализма). Пелевин приходит к эффекту, подобному субверсивной аффирмации, – чем более его метод укореняется в тропах и приемах постмодернизма, тем агрессивнее он оборачивается против постмодернистской философии. Почему так происходит? Возможно, потому что эффект субверсивной аффирмации заложен в позиции пелевинских протагонистов как трикстеров-при-власти, а Пелевин часто идентифицируется со своими героями. Не случайно повествование от первого лица – излюбленный прием его романов.

Или, возможно, Пелевин пытается сохранить постмодернистский язык, но освободить его от постмодернистской идеологии, переориентировав против постмодернистских ценностей? Не это ли переподчинение постмодернистской эстетики консервативной повестке и является движущей силой трансформаций культурно-политического дискурса в России 2010–2020‑х годов, о которой шла речь выше? Во всяком случае, после «Священной книги оборотня», то есть после 2003 года, именно консервативная повестка, и прежде всего антиглобализм (антиамериканизм), антифеминизм и гомофобия, становится важнейшей составляющей идеологии книг Пелевина. В свою очередь, эти трансформации прямо коррелируют с оформлением нового типа трикстера в его текстах.

Примерно со второй половины 2000‑х годов пелевинский трикстер-при-власти, оставаясь гиперконформистом, становится воплощением политического цинизма (часто в форме различных конспирологических нарративов). Иначе говоря, семантика трикстера как фигуры трансгрессивного и сверхперформативного сопротивления, еще присутствовавшая в «Священной книге оборотня», полностью инструментализируется «анонимной диктатурой» неолиберализма. (Квази)сопротивление и подрыв власти становятся частью самой власти. Об этом повороте Пелевин отчетливее всего написал в новелле «Зенитные кодексы Аль-Эфесби» (вошедшей в сборник «Ананасная вода для прекрасной дамы», 2011):

Принято считать, что власть опирается на штыки. Но опорой российской бюрократии сегодня является не столько спецназ, сколько политический постмодерн. Что это такое и чем он отличается от постмодерна в искусстве?

Представьте, что вы затюканный и измученный российский обыватель. Вы задаетесь вопросом, кто приводит в движение зубчатые колеса, на которые день за днем наматываются ваши кишки, и начинаете искать правду – до самого верха, до кабинета, где сидит самый главный кровосос. И вот вы входите в этот кабинет, но вместо кровососа видите нереально четкого пацана, который берет гитару и поет вам песню про «прогнило и остоебло» – такую, что у вас захватывает дыхание: сами вы даже сформулировать подобным образом не можете. А он поет вам еще одну, до того смелую, что вам становится страшно оставаться с ним в одной комнате.

И когда вы выходите из кабинета, идти вам ну совершенно некуда – и, главное, незачем. Ведь не будете же вы бить дубиной народного гнева по этой умной братской голове, которая в сто раз лучше вас знает, насколько все прогнило и остоебло. Да и горечь в этом сердце куда острее вашей… Теперь вожди бюрократии излучают дух свободы и энергетику протеста в сто раз качественней, чем это сделает любой из нас и все мы вместе. Корень подмены сегодня находится так глубоко, что некоторые даже готовы принять радикальный ислам – в надежде, что уж туда-то переодетая бюрократия не приползет воровать и гадить.

Наивные люди. Бюрократ освоил «коммунизм», освоил «свободу», он не только «ислам» освоит, но и любой древнемарсианский культ – потому что узурпировать власть с целью воровства можно в любой одежде и под любую песню.

Двойную иронию этому рассуждению придает то, что оно якобы взято из статьи Савелия Скоренкова, борца с американским империализмом, в котором угадываются некоторые черты Владислава Суркова – архитектора российской «суверенной демократии». Слотердайковский циник вооружается трикстерской гитарой, чтобы спеть песню «про „прогнило и остоебло“», чем убивает возможность протеста в зародыше и укрепляет власть, нацеленную исключительно на воровство, – вот квинтэссенция этого трехглавого монстра.

Политическая инструментализация трикстера придает новый смысл образу безрадостного трикстера, появившемуся еще в «Generation „П“». В новелле «Операция „Burning Bush“», включенной в тот же сборник 2011 года, что и «Зенитные кодексы Аль-Эфесби», таким трикстером становится Семен Левитан, не только однофамилец, но и имитатор глубокого голоса знаменитого советского диктора. Образ героя (он же повествователь) явно строится здесь на ассоциациях с бабелевскими персонажами, как, впрочем, и анекдотическим евреем-трикстером:

Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мама, и отец говорили на уже практически вымершем русифицированном идише, который так бездарно изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Я, можно сказать, и вырос внутри бородатого и не слишком смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «скильки коштуе цей фиш».

Поэтому когда маленький Семен говорит голосом Юрия Левитана, у окружающих, для которых «одесский язык» не является нормой, эти представления вызывают приступы неудержимого смеха.

Как видим, здесь вновь возникает мотив шута как «имеющего право говорить на непризнанных языках и злостно искажать языки признанные» (Бахтин). Если Вавилен Татарский перекомбинировал старые символы в язык постсоветского консюмеризма, то Семен Левитан превращает советский государственный язык, воплощенный голосом Юрия Левитана, в язык трикстерских манипуляций ФСБ и одновременно в язык Бога (или Сатаны).

Еще в детстве его приятель по пионерлагерю, впоследствии генерал ФСБ, так описывает Левитана-подростка:

Обладает умением говорить голосом загробного мира, отчего ночью делается страшно. Может не только напугать до усрачки, но и утешить и вдохновить. Таким образом, имеет уникальную способность, близкую к гипнозу. Способен выражаться красиво и заумно, так что кажешься себе некультурным дураком, но, когда забывается, начинает говорить быстро и с сильным еврейским акцентом. Тогда гипноз пропадает.

По ходу сюжета Семен становится главным инструментом в операции ФСБ, в которой через специальную пломбу в зубе президента Буша имитирует голос Бога в его голове – и тем контролирует все его действия. Двойнические отношения шута с царем или Богом также восходят к трикстерской традиции. Причем если «шут и дурак —метаморфоза царя и бога, находящихся в преисподней, смерти…»685, то Семен, имитируя Левитана, вещает «голосом загробного мира», который резко отличается от его повседневной речи. Пелевин усложняет ситуацию: его Левитан действительно чувствует себя медиатором Бога – иначе говоря, трикстером верховной власти, но при этом в полной мере остается «маленьким человеком», лишенным всякой власти. Здесь происходит интересное расщепление такой важной характеристикой трикстера, как нарративная власть. Именно ее Левитан лишен. Ему оставлен лишь голос, который насыщен властными обертонами, но практически отчужден от героя, так же, как и содержание его «посланий» Бушу.

Когда я слушал себя в записи, я не всегда даже понимал, о чем говорю – но каждый раз дивился таинственному могуществу своей речи. Она была бессвязной и туманной, а иногда и неверной грамматически. Но это только придавало ей силы – ибо Всевышнему пристало изъясняться знаками, знамениями и смутными пророчествами. Ему идет быть загадочным, и у меня это выходило неплохо.

И совсем забывал, что я сам – просто служебный соловей этой своры, боец НКВД, посаженный партией на высотный аэростат, с которого он увидел так много, что вряд ли проживет теперь слишком долгую жизнь.

Но владевший мной дух, подобно священному гироскопу, не дал потерять ориентацию в нахлынувшей на меня тьме. Я вовремя вспомнил, что говорить должен не я, а голос Левитана. И я как бы самоустранился, перестав стоять у него на пути.

Эта характеристика удивительно перекликается с приведенной выше (во