Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

методы в качестве орудия борьбы с трикстерским же режимом власти. Правда, почему-то все они аффилированы либо непосредственно с ФСБ, либо со сходными учреждениями. Даже трикстерская нейросеть в романах «IPhuck 10» (2017) и «Путешествие в Элевсин» (2023) носит имя Порфирий и ведет свое происхождение от полицейского Порфирия Петровича из «Преступления и наказания». Иначе говоря, пелевинские «героические трикстеры» все дальше уходят от лукавой лисы А Хули, но зато все ближе стоят к волку-оборотню Саше Серому.

Так, в «Искусстве легких касаний» (2019) ненавистная Пелевину политкорректность изображается как химера, ментальная инсталляция, построенная оккультными кибертрикстерами из спецотдела КГБ/ФСБ специально для подрыва Америки:

Самое главное – удар по identity. Царь-химера как бы создавала кривое зеркало, где американец видел на своем месте зависимое, запуганное и предельно озабоченное личным выживанием существо, от которого на каждом шагу требуется демонстрация верных политических взглядов и казенного патриотизма. Таким же примерно был советский человек семидесятых. Поэтому конечная линия развертывания химеры была обозначена так: современная Америка – это тоталитарный совок семьдесят девятого года с ЛГБТ на месте комсомола, корпоративным менеджментом на месте КПСС, сексуальной репрессией на месте сексуальной репрессии и зарей социализма на месте зари социализма…

По контрасту с несчастным американским «совком», замученным «пи-си», советские или постсоветские государственные трикстеры, которые подрывают американскую политкорректность или создают в подрывных целях то, что им кажется новым изданием «совка», изображены Пелевиным если не счастливыми, то несомненно героическими персонажами.

«Двуглавый» трикстер, соединяющий в себе гиперконформизм и власть, здесь поделен «геополитически»: весь конформизм отдан Америке и Западу в целом, зато власть над миром и легкая свобода отходят в руки наследников КГБ.

Генерал Изюмин из «Искусства легких касаний» руководит отделом, возлежа на ковре с подушками и попивая чай с ликерами. Чтобы усилить героический ореол, придаваемый этому новому трикстеру, Пелевин делает его жертвой «анонимной диктатуры», проникшей в ряды российской элиты. Генерала Изюмина убивают «свои», чтобы не дать ему запустить Царь-химеру, опасаясь возмездия со стороны Америки. Свои же предают и Савелия Скотенкова – еще одного героического трикстера, который яростно неполиткорректными и оскорбительными «сутрами», которые пишет на песках Афганистана, вызывает внутренний конфликт в ИИ, управляющем американскими дронами, что ведет к их падению («Зенитные кодексы Аль-Эфесби»). Кривляющийся трикстер героически сбивает неуязвимые супермашины! Сутры Скотенкова, конечно, подобны «триггерам» Изюмина – это шутовские магические формулы, которые либо запускают, либо подрывают искусственные реальности, культивирующие, по Пелевину, несвободу. Ассоциация с мифологическим трикстером во второй части новеллы приобретает трагическую тональность. Находящийся в американской секретной тюрьме, скованный и парализованный Скотенков сам себя уподобляет то Прометею (известному трикстеру), то насекомому (снижающая кафкианская метаморфоза): «В зависимости от инъекции, которую мне делают перед допросом, я чувствую себя то скованным Прометеем, то приколотым к обоям насекомым».

Пелевин предпочитает закрывать глаза на то, что и ему, и его читателям очевидно: трикстерство его героических персонажей обеспечено ресурсами Российского государства, основанного на не менее циничной анонимной диктатуре693. Каждый из них – это «государственный трикстер на договоре», которому разрешено (на время) забыть о том, что «он не благородный воин пустыни, а командированный из клептократии, где у человека, если он не вор или чиновник, меньше реальных прав, чем у белочки или кабана в европейском лесу». И, в сущности, безграничная свобода Изюмина или Скотенкова подобна зависимости Семена Левитана или даже Вавилена Татарского от той системы, которая их создала и поработила.

Я бы предположил, что именно инерция трикстерского дискурса привела Пелевина и его многочисленных читателей к радикально антилиберальной позиции, которая тем не менее представляется и ему, и им борьбой за ценности свободы. Трикстерский дискурс по своей природе требует подрывной и антиавторитарной реализации. Без нее он задыхается и мутирует. Но в системе российского политического цинизма это реализация либо слишком опасна для писателя, либо, скорее всего, трудноосуществима именно в силу способности российского властного дискурса кооптировать и использовать для своей выгоды любые формы протеста и особенно субверсии (об этом рассуждал не только Скотенков, но и его прототип Сурков). Поэтому Пелевин выбрал безопасную канализацию взрывной энергии трикстерства в направлении американского и европейского либерализма (в версии «вока», а не иллиберализма).

Недаром в повести 2019 года, описывая Царь-химеру, якобы запущенную против Америки и обещающую взорвать ее систему, Пелевин – всегда точный в деталях – ни словом не упоминает о президентстве Трампа (первый срок которого, 2016–2020, совпадает со временем написания «Искусства легких касаний»), хотя, казалось бы, именно этот политический поворот свидетельствует о глубочайшем кризисе американской системы. Но для Пелевина и его героев Трамп невидим, потому что его риторика и его трикстерство неотличимы от их собственных, а потому он для них лишь компрометирующий союзник, а не триггер кризиса.

Одним словом, Пелевин убедительнее многих демонстрирует тупики, в которые заходит трикстерский дискурс в современном политическом контексте. Тупики возникают и когда властный политический цинизм подминает под себя трикстерскую перформативную трансгрессию, и когда трикстерская энергия сопротивления инструментализируется властью. Однако все эти тупики возникают, когда трикстер вступает в вольный или невольный союз с неолиберальной властью, которая в свою очередь имитирует трикстерские стратегии. Этот замкнутый круг превращает любой успех трикстера в поражение, а любой бунт в средство усиления неолиберальной системы.

Цинический консенсус Сергея Шнурова

В декабре 2014 года Илья Герасимов, главный редактор исторического журнала Ab Imperio, опубликовал статью «Лирика эпохи цинического разума», посвященную песням Сергея Шнурова. По логике Герасимова, цинический субъект, сформированный текущей ситуацией в России, лишен способности к лирическому самовыражению: «цинизм как модус культуры ведет к непреодолимой внутренней немоте – предшествующей распаду культуры и общества»694. Тексты песен Шнурова с этой точки зрения представляют собой парадокс:

Глубокая «лиричность» песен «Ленинграда» несомненна – это крайне интенсивное эмоциональное выражение сокровенных желаний и чувств. <…> При этом структурно (и содержательно) лирическое высказывание принципиально кодируется антилирическим языком, прежде всего матом. Речь уже не идет о «снижении»: обсценный язык и образность являются неустранимой частью высказывания695.

И далее:

Мат не просто маскирует подростковую стеснительность по поводу исповедальной открытости перед посторонними: он фиксирует саму невыразимость содержания и немоту лирического героя696.

Обсуждая то, как Шнуров в своих песнях реагировал на протесты 2012 года и на аннексию Крыма 2014-го, Герасимов заключает:

Позиция самого Шнура как барда немотного общества цинического разума по крайней мере амбивалентна. Для исследователя он важен как индикатор общественных ощущений и «переводчик» невыразимых содержаний, но его личная ответственность за кристаллизацию этого общества велика. Он не только проговаривает «после», но и уговаривает «до» – принять в качестве легитимной и комфортной («крутой» и трендовой) определенную жизненную позицию697.

Функция быть парадоксальным (цитатным или перформативным) голосом цинического сознания и одновременно критиком социального цинизма в советской культуре, как мы видели, была характерной особенностью советских трикстеров. Шнуров очевидно наследует этой традиции, о чем свидетельствуют многие писавшие о нем критики. Так, Герасимов отмечает «незаметную, но принципиальную разницу между позицией лирического героя <…> и циника-трикстера»698. Мария Энгстрём в статье о визуальной эстетике Шнурова доказывала, что Шнуров и его видеоклипы «осуществляют проекцию роли России как трикстера на глобальную политическую арену»699. Авторы профиля Шнурова на сайте «Холод» под названием «Сильно русский человек» завершают статью разделом «Трикстер закрутился», приводя суждение одного из его коллег, переносящего уже на самого Шнурова эту характеристику:

Он умудрялся