Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

адекватное выражение эстетического существования: пребывать внутри момента. Отсюда чудовищные колебания, которым подвержен живущий эстетически». Ibid. II. S. 196 [1424]. (Равновесие эстетического и этического в разработке индивидуальности.)

[J 63, 6]

К импотенции. Примерно в середине века класс буржуазии перестает заботиться о будущем производительных сил, которые он высвободил. (Появляются аналоги великих утопий Мора и Кампанеллы, которые приветствуют подъем этого класса и в которых на первый план выходит тождество его интересов с требованиями свободы и справедливости, а именно утопии Беллами [1425] или Муалена [1426], в которых главным является ретуширование потребления и его мотивов.) Буржуазия, чтобы иметь возможность заботиться о будущем производительных сил, которые она привела в движение, должна была сначала отказаться от идеи ренты. То, что «комфорт» [Gemütlichkeit] как габитус наслаждения, столь характерный для буржуа примерно в середине века, тесно связан с ослаблением его воображения; то, что его вполне устраивало «не утруждать себя знанием, как будут развиваться под его руководством производительные силы», вряд ли подлежит сомнению. Мечта о рождении детей – плохой стимул, если он не пронизан мечтой о новой природе вещей, в которой эти дети когда-то будут жить или за которую они когда-то будут бороться. Даже мечта о «лучшем человечестве», в котором дети когда-то «будут жить лучше», – всего лишь бесплодные фантазии в духе Шпицвега [1427], если они по сути не совпадают с мечтой о лучшей природе, в которой им предстоит жить. (В этом заключается незыблемое право утопии Фурье, которое признавал Маркс [и которое начала осуществлять Россия].) Последняя – живой источник биологической силы человечества; первая – лишь мутный пруд, из которого аист извлекает детей. Отчаянный тезис Бодлера о детях как о существах, близких к первородному греху, хорошо дополняет последнее.

[J 63a, 1]

О пляске Смерти: «Современные художники слишком пренебрегают этими превосходными средневековыми аллегориями». Charles Baudelaire. Œuvres. II. P. 257 [1428].

[J 63a, 2]

Импотенция – суть крестного пути мужской сексуальности. Из нее произрастает привязанность Бодлера к серафическому образу женщины, как и его фетишизм. В то же время «поэтический грех» («Dichtersünde») Келлера – «сочинять сладостные образы женщин, / какими их не лелеяла горестная земля» [1429] – явно не его грех. Женщины Келлера обладают сладостью химер. Бодлер, создавая женские образы, остается точным, а значит, и французом, потому что фетишистские и серафические элементы не соединяются у него вместе, как это обычно свойственно Келлеру.

[J 64, 1]

«Идеалистическая абсолютная вера в прогресс была, конечно, воспринята Марксом и Энгельсом с иронией. (Энгельс хвалит Фурье за то, что тот ввел в представление об истории даже грядущую гибель человечества, как Кант – будущую гибель Солнечной системы.) В этой связи Энгельс также высмеивает «разговоры о неограниченной способности человека к совершенствованию» [1430]. Письмо Германа Дункера Грете Штеффин от 18 июля 1938 года.

[J 64, 2]

Мифическое понятие задачи поэта следует определять через профанное понятие орудия труда. – Великий поэт никогда не противостоит своему произведению как простой производитель. Он непременно является и его потребителем. Правда, в отличие от публики, он потребляет его не в качестве развлечения, а в качестве орудия труда. Этот инструментальный характер поэзии создает потребительскую стоимость, которая c трудом покрывается меновой стоимостью.

[J 64, 3]

К «Вечерним сумеркам» [1431]: большой город, в сущности, не знает сумерек. Во всяком случае, искусственное освещение лишает его постепенного наступления ночи. Это же обстоятельство заставляет звезды редеть в небе большого города; меньше всего заметен их восход. Кантовское описание возвышенного как «нравственного закона внутри нас и звездного неба над головой» вряд ли было бы понятно жителю большого города.

[J 64, 4]

Бодлеровский сплин – это боль от утраты ауры. «Весна обожаемая утратила свой аромат» [1432].

[J 64, 5]

Массовое производство является главной экономической, а классовая борьба – социальной причиной распада ауры.

[J 64a, 1]

Де Местр о дикаре; рассуждение, направленное против идей Руссо: «Невозможно хоть на мгновение задержаться взглядом на дикаре и не прочесть при этом проклятия, начертанного не только в душе, но и на всём его внешнем, телесном облике… Грозная десница, оставившая тяжелый отпечаток на этих усердных расах, стерла на них два отличительных признака нашего величия: предвидение и способность к совершенствованию. Чтобы собрать плоды, дикарь рубит дерево; он выпрягает быка, которого ему только что привели миссионеры, и поджаривает его на огне, обратив в дрова плуг» [1433]. Joseph de Maistre. Les soirées de Saint-Pétersbourg. P. 23 («Беседа вторая»).

[J 64a, 2]

Кавалер в «Беседе третьей»: «Я бы хотел – чего бы это мне ни стоило – открыть такую истину, которая шокировала бы род человеческий; я бросил бы эту истину прямо в лицо человеку». Ibid. P. 29 [1434].

[J 64a, 3]

«Но более всего остерегайтесь одного предрассудка, чрезвычайно распространенного, по-своему совершенно естественного и, однако, совершенно ложного, – веры в то, что высокая репутация книги предполагает повсеместное и основательное с нею знакомство. Уверяю вас: это не так. Огромное большинство людей судит понаслышке (и не может судить иначе), а потому первоначальное мнение устанавливается немногими особами. Они умирают, а мнение остается жить. Затем появляются новые книги, времени на чтение прежних не остается, и вскоре судить о них начинают по смутной репутации, основанной на неопределенных общих представлениях и поверхностных, а порою даже совершенно ложных аналогиях» [1435]. Ibid. P. 44 («Беседа шестая»).

[J 64a, 4]

«И земля, непрерывно орошаемая кровью, есть лишь громадный алтарь, где всё живущее должно приноситься в жертву – без передышки, без отдыха, без меры, вплоть до скончания веков, вплоть до полного исчезновения зла, вплоть до смерти самой смерти» [1436]. Ibid. P. 61 («Беседа седьмая»).

[J 64a, 5]

Персонажи «Санкт-Петербургских вечеров»: кавалер, подпавший под влияние Вольтера, сенатор-мистик, граф, излагающий доктрину самого автора.

[J 64a, 6]

«Но известно ли вам, господа, откуда берет начало поток этих дерзких теорий, которые бесцеремонно судят Бога и требуют у него отчета в его повелениях? Мы обязаны ими той многочисленной фаланге, именуемой учеными, которой в прошлом веке мы не сумели указать на ее истинное, то есть второе место. Когда-то ученых было очень мало, и лишь малое число из этого малого числа представляли из себя безбожников; зато теперь, куда ни глянешь – кругом одни ученые; это ремесло, это толпа, это целый народ, и в их среде исключение, уже само по себе печальное, стало правилом. Повсюду они добились громадного влияния. И однако, если существует в мире что-либо несомненное, так это, на мой взгляд, то, что отнюдь не науке подобает руководить людьми. Ничто из истинно потребного человеку не было ей вверено, и нужно совершенно утратить рассудок, чтобы вообразить, будто академиям и университетам поручил Господь преподать нам, что Он есть и чем мы Ему обязаны. Прелатам, дворянам, высшим государственным чинам – вот кому надлежит быть хранителями и блюстителями спасительных истин, учить народы тому, что такое добро и зло, что истинно и что ложно в мире нравственном и духовном, – другие же рассуждать о подобных предметах не вправе. Своя забава – естественные науки – у них имеется, так на что же им жаловаться?» [1437] Ibid. P. 72 («Беседа восьмая»).

[J 65, 1]

О судопроизводстве: «По мусульманским законам власть карает (и даже смертью) признанного ею виновным человека в тот самый момент и на том же месте, где его схватят. Такое мгновенное приведение приговора в исполнение – а у него не было недостатка в бездумных поклонниках – есть, однако,