Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

одно из свидетельств морального вырождения этих народов и тяготеющего над ними проклятия. Наш порядок совсем иной: человек должен защищаться; необходимо, чтобы он подумал о своей совести и позаботился о своих делах; для наказания нужны материальные приготовления; и, наконец, чтобы доставить его к месту казни, которое строго определено, требуется известное время. Эшафот есть алтарь, а значит, устанавливать его и перемещать вправе лишь власть, и все эти задержки и промедления, достойные уважения даже в своих крайностях – и также не испытывавшие недостатка в слепых хулителях, – являются не менее убедительным доказательством нашего превосходства» [1438]. Ibid. P. 78 («Беседа десятая»).

[J 65, 2]

Бог предстает у де Местра в ореоле mysterium tremendum [1439].

[J 65, 3]

В седьмой беседе («Война») есть ряд пассажей, которые начинаются с формулировки: «la guerre est divine» [1440]. Среди них эта – одна из самых экстравагантных: «Война божественна в защите великих полководцев, даже самых дерзновенных, которые редко погибают в сражениях» [1441].

[J 65а, 1]

У Бодлера присутствует латентное напряжение между деструктивной и идиллической, кровавой и укрощающей природой смерти.

[J 65a, 2]

Приметы поворота Бодлера к югендстилю можно назвать относительно прогрессивными.

[J 65a, 3]

«Кровавое орудие разрушения» [1442] – хозяйство аллегории.

[J 65a, 4]

Историцизм XIX века – фон, на котором выделяется бодлеровское понятие «модерности» (Вильмен [1443], Кузен [1444]).

[J 65a, 5]

Пока существует историческая иллюзия, она будет себе искать в природе последнее прибежище. Товар, являющийся последним зеркальным объективом этой иллюзии, празднует свой триумф, коль скоро сама природа принимает характер товара. Именно этот товарный облик природы воплощен в проститутке. Говорят: «Деньги рождают чувства». Но сама эта формула представляет лишь самые грубые очертания того положения вещей, которое выходит далеко за рамки проституции. Под властью товарного фетиша sex-appeal [1445] женщины более или менее окрашивается привлекательностью товара. Не зря отношение сутенера к проститутке как к выставляемой на продажу «вещи» хорошенько распаляло сексуальные фантазии буржуазии. Современная реклама показывает, с одной стороны, как тесно сливаются друг с другом соблазны женщины и товара. С другой стороны, сексуальность, которая раньше – в социальном плане – была подвижной благодаря фантазии о будущем производительных сил, теперь стала таковой благодаря власти капитала.

[J 65a, 6]

Фланёр, возможно, лучше всего учит нас тому, что такое новое. Вид массы, движимой собственными импульсами, воодушевленной собственным количеством, – вот чем он утоляет свою жажду новизны. На самом деле, коллектив этот не что иное, как видимость. Эта «масса», которой наслаждается фланёр, – полая форма, в которую семьдесят лет спустя будет отлита Volksgemeinschaft [1446]. Фланёр, который гордится своей бдительностью, оригинальностью, опередил своих современников еще и в том, что первым пал жертвой химеры, которая позже ослепит миллионы.

[J 66, 1]

Бодлер идеализирует опытное познание товара, предписывая ему в качестве канона познание аллегории.

[J 66, 2]

Если воображение предоставляет памяти устанавливать соответствия, то мышление вверяет ей аллегорию. Память сводит друг с другом воображение и мышление.

[J 66, 3]

С новыми способами производства, которые обеспечивают всё более совершенные имитации, иллюзия овладевает товаром.

[J 66, 4]

Между теорией природных соответствий и отрицанием природы существует определенное противоречие. Оно разрешается путем вызволения припоминаемых впечатлений из пережитого, так что связанный с ними опыт высвобождается и может быть включен в аллегорический реквизит.

[J 66, 5]

Георге перевел «сплин и идеал» как «уныние и одухотворение» [1447] и тем самым затронул существенный для Бодлера смысловой аспект идеала.

[J 66, 6]

У Мериона величие и хрупкость Парижа предстают воочию.

[J 66, 7]

В той форме, которую приняла проституция в больших городах, женщина предстает не только товаром, но и в буквальном смысле предметом массового потребления. На это указывает маскировка индивидуального выражения лица под профессиональным, за которое отвечает макияж. Позже девушки из ревю, одетые как на подбор одинаково, лишь подчеркивают это.

[J 66, 8]

Чтобы покорить Париж в своей поэзии, Бодлер неизбежно должен был испытывать враждебность к прогрессу. В сравнении с ней вся позднейшая лирика большого города выглядит слабо. Ей недостает сдержанности по отношению к своему предмету, которую Бодлер черпал в своем яростном неприятии прогресса.

[J 66a, 1]

У Бодлера Париж как символ классической древности противостоит своим массам как символу модерна.

[J 66a, 2]

К сплину Парижа: faits divers [1448] – это дрожжи, дающие подняться массе большого города в воображении Бодлера.

[J 66a, 3]

Сплин соответствует чувству перманентной катастрофы.

[J 66a, 4]

Пролетариат приобретает в большом городе весьма специфический опыт. Примерно такой же приобретает эмигрант.

[J 66a, 5]

Для фланёра город – даже если он в нем родился, как Бодлер, – уже не родной край. Он представляет для него сцену.

[J 66a, 6]

Бодлер не написал ни одного стихотворения о проститутке с точки зрения проститутки (в отличие от Брехта: ср. его «Хрестоматию для жителей городов» [1449]).

[J 66a, 7]

Предисловие к сборнику стихов Дюпона 1851 года; статья о Дюпоне 1861 года.

[J 66a, 8]

В эротологии прóклятых – так можно было бы назвать эротологию Бодлера – бесплодие и импотенция являются решающими свойствами. Только они придают сугубо негативный характер жестоким и непристойным моментам сексуального влечения. Они теряют его как в акте деторождения, так и в длительных отношениях (в семье). Эти долгосрочные отношения – ребенок, брак – не имели бы ни малейшей гарантии быть долговечными, если бы не были основаны на самых разрушительных энергиях человека, в упрочение которых они вносят не меньший, а больший вклад, чем многие иные. Но в этом вкладе они легитимизируются лишь в той мере, в какой вообще это можно представить в отношении решающих человеческих импульсов в современном обществе.

[J 66a, 9]

Социальная ценность брака главным образом зиждется на продолжительности, поскольку в последней заложена идея окончательного и бесповоротного, но всю жизнь откладываемого «разбирательства» супругов; от этого разбирательства супруги защищены до тех пор, пока длится брак, то есть, по сути, всю жизнь.

[J 67, 1]

Отношения между товаром и аллегорией: «стоимость» как естественный зеркальный объектив исторической иллюзии продается дороже «значения». Ее труднее развеять. Она, впрочем, и появилась совсем недавно. Фетишистский характер товара в эпоху барокко был еще относительно неразвит. Кроме того, товар еще не так глубоко оставил свое клеймо – пролетаризацию производителей – на процессе производства. Поэтому аллегорический взгляд был стилеобразующим в XVII, но перестал быть таковым в XIX веке; Бодлер был изолирован как аллегорист. Он пытался свести постижение товара к аллегорическому опыту. Попытка неизбежно провалилась и к тому же показала: безжалостность его подхода была превзойдена безжалостностью самой реальности. Отсюда и воздействие его творчества, кажущееся патологическим или садистским только потому, что оно промахнулось мимо реальности – но всего лишь на волосок.

[J 67, 2]

Это та самая ночь Истории, при наступлении которой сова Минервы (с Гегелем) начинает свой полет, а Эрос (с Бодлером), держа погасший факел над пустым ложем, размышляет о былых объятиях.

[J 67, 3]

Постижение аллегории, которая держится за руины, в сущности, есть постижение вечно преходящего.

[J 67, 4]

Проституция может претендовать на статус «труда» в тот момент, когда труд становится проституцией. По сути, лоретка первой отказалась разыгрывать из себя любовницу. Она уже позволяла оплачивать ее время; отсюда