Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[J 55a, 1]

Притягательность, которой неизменно обладали для Бодлера несколько исходных ситуаций, симптоматична для меланхолии. Кажется, будто он вынужден был хотя бы раз вернуться к одному из своих лейтмотивов.

[J 55a, 2]

Аллегория Бодлера несет в себе следы насилия, необходимого для того, чтобы разрушить гладкий гармоничный фасад окружающего его мира.

[J 55a, 3]

Застывший непокой становится в мировоззрении Бланки состоянием самого космоса. Соответственно, сам ход вещей предстает одной большой аллегорией.

[J 55a, 4]

Застывший непокой, впрочем, является формулой бодлеровского ви´дения жизни, которому незнакомо развитие.

[J 55a, 5]

Для Бодлера характерно напряженное отношение между крайне изощренной чувствительностью и предельно концентрированной созерцательностью. Теоретически это отражено в учении о «соответствиях» и пристрастии к аллегории. Бодлер никогда не пытался выстроить между обеими тенденциями каких-либо связей. И тем не менее они существуют.

[J 55a, 6]

Горе и ужас, которые у Бодлера обряжены в аллегорическую образность, у Роллина становятся жанровой темой. (Художественным центром этого жанра было артистическое кабаре «Черный кот». Модель этого жанра можно обнаружить в бодлеровском «Вине убийцы». Роллина в «Черном коте» был одним из завсегдатаев – своим, домашним поэтом.)

[J 55a, 7]

Эссе «О сущности смеха» содержит учение о сатанинском смехе. Бодлер заходит так далеко, что даже в улыбке прозревает сатанинскую природу. Современники отмечали, что в его собственной манере смеяться было что-то пугающее.

[J 55a, 8]

То, что вовлечено в аллегорическую интенцию, изымается из жизненных взаимосвязей. Оно одновременно разрушается и консервируется. Аллегория крепко держится за руины. Разрушительный импульс Бодлера нигде не распространяется на то, что уже подпало под его власть. (Ср. «Мятеж»: [J 55, 6].)

[J 56, 1]

Барочная аллегория видит труп лишь извне, Бодлер же воображает мертвое изнутри.

[J 56, 2]

Инвективы Бодлера против мифологии напоминают инвективы средневековых клириков. Толстощекий Купидон вызывает у него особую ненависть. Бодлеровское отвращение к нему той же природы, что и его ненависть к Беранже [1376].

[J 56, 3]

Бодлер рассматривает сам творческий процесс [это средоточие смятения] как appareil de la destruction [1377], которым легко оборачиваются аллегории. В заметках, составленных им для запланированного третьего издания «Цветов Зла», он пишет: «Разве я показываю читателям… механизмы приемов? <…> Открывают ли им все изнанки, все прикрасы, все винтики, цепочки, исправления, перечеркнутые корректуры, короче говоря, все ужасы, которые образуют святилище искусства?» Charles Baudelaire. Œuvres. I. Р. 582.

[J 56, 4]

Бодлер как мим: «Чистый, как лист бумаги, трезвый, как стакан воды, набожный, как первопричастница, я не прочь сойти за развратника, пьяницу, нечестивца и убивца». Ibid. P. 582. (Исследования предисловий к «Цветам Зла».)

[J 56, 5]

Только для публикации «Цветов Зла» и «Малых поэм в прозе» Бодлер привлек 25 журналов, не считая газет.

[J 56, 6]

Барочная детализация женского тела: «Прекрасный корабль» [1378]. По контрасту: «Вся целиком» [1379].

[J 56, 7]

Аллегория:

Что красоту, любовь – всё в мире смерть уносит,

Что сердце – временный оплот.

Все чувства, все мечты Забвенье в сумку бросит

И жадной Вечности вернет.

Исповедь [1380]

[J 56, 8]

Фетиш:

От черных пропастей до горной высоты

Повсюду проклята, лишь мне желанна ты,

О тень, поправшая бесплотными стопами

…

Улыбкой бронзовой грозящий серафим!

«Сонет мой – для тебя!» [1381]

[J 56, 9]

О Анджело, – предел, где в сумерках смесились

Гераклы и Христы!

Маяки [1382]

[J 56a, 1]

«…эхо, повторенное тьмой лабиринтов».

Маяки [1383]

[J 56a, 2]

«Продажная муза» [1384] показывает, до какой степени Бодлер усматривал порой в публикации стихов форму проституции.

[J 56a, 3]

Чтоб в жилах кровь христианская твоя текла ритмично, / Как звуки чередой в поэзии античной. «Больная муза» [1385].

[J 56a, 4]

Поистине решающим свидетельством классового предательства Бодлера была не честность, запрещавшая ему обращаться за правительственными субсидиями, а его несовместимость с журналистскими нравами.

[J 56a, 5]

Аллегория рассматривает бытие под знаком разрушения и руин – как искусство. L’art pour l’art возводит царство искусства за пределами профанного существования. И аллегории, и искусству для искусства свойствен отказ от идеи гармоничной целостности, в которой искусство и профанное бытие согласно учению как немецкого идеализма, так и французского эклектизма пронизывали бы друг друга.

[J 56a, 8]

К изображению толпы у По: она показывает, что изображение охваченного смятением не то же самое, что смятенное описание.

[J 56a, 7]

Цветы украшают иные остановки в пути на эту Голгофу [мужской сексуальности]. Это – Цветы Зла.

[J 56a, 8]

«Цветы Зла» – последняя поэтическая книга общеевропейского масштаба. До нее были «Поэмы» Оссиана, «Книга песен» Гейне.

[J 56a, 9]

Диалектика товарного производства в зрелом капитализме: новизна продукта – как стимулятор спроса – приобретает доселе невиданное значение. В то же время наглядно являет себя возвращение того же самого в массовом производстве.

[J 56a, 10]

Всё в космологии Бланки вращается вокруг звезд, которые Бодлер изгнал из своей вселенной.

[J 56a, 11]

Отказ от магии дали является решающим моментом в лирике Бодлера. Он обретает непревзойденное выражение в начальной строфе «Путешествия».

[J 56a, 12]

К самопожертвованию мужской сексуальности относится то, что Бодлер воспринимал беременность как недобросовестную конкуренцию. С другой стороны, очевидна солидарность импотенции с бесплодием.

[J 57, 1]

Место, где Бодлер пишет о восхищении, которое вызывает у него нарисованный театральный задник, – где? [Q 4a, 4.] [1386]

[J 57, 2]

Разрушительный импульс Бодлера нигде не направлен на устранение того, что уже подпало под его власть. Это выражается у него в аллегории, и именно это выявляет присущую ей регрессивную тенденцию. Однако, с другой стороны, аллегория, именно в своей сокрушительной ярости, изгоняет фальшь, исходящую от всякого «наличествующего порядка», будь то порядок искусства или жизни, рядящуюся в преображающие этот порядок целостность или естественность, которые делают этот порядок терпимым. И в этом заключается прогрессивная тенденция аллегории.

[J 57, 3]

Когда человек тоскует по более чистому, невинному и духовному бытию, чем ему выпало, и ищет ему замену в окружающей природе, обычно он обретает его в неких растениях или животных. Но у Бодлера иначе. Его мечта о подобном бытии отвергает единение с какой бы то ни было природой и устремляется в облака. Во многих его стихотворениях присутствует образ облаков [не говоря уже о преображении Парижа в «Пейзаже»]. Осквернение облаков для него – самое страшное («Беатриче»).

[J 57, 4]

В «Сплине» предстает погребенным сам «трансцендентальный субъект» истории.

[J 57, 5]

Экономическая несостоятельность Бодлера – момент его личной страсти [passion]. Вместе с несостоятельностью эротической она придала его образу знаменательные черты, подхваченные затем традицией. Страсть [passion] Бодлера как rachat [1387].

[J 57, 6]

Следует подчеркнуть сходство одиночества Бодлера с одиночеством Бланки. Бланки тоже была знакома «destinée éternellement solitaire» [1388]. (Ср.: «Мое обнаженное сердце», XII.)

[J 57, 7]